Нелли Мартова – Ветер, ножницы, бумага, или V. S. скрапбукеры (страница 9)

Картинка пропала, растворилась, Инга вскочила, схватила телефон. Казалось, она только что была совсем в другом месте, но видеозапись показывала Ингу. Картинка была тусклая, плохого качества, но сомнений быть не могло – вот она, Инга, держит палец на странице альбома, тихонько раскачивается, глаза прикрыты. Выражение лица разобрать было трудно, но ей подумалось, что похожим образом выглядят люди на сеансе массового гипноза. Что за фокусы с этим альбомом? Новое изобретение, что-то вроде двадцать пятого кадра? Какая разница… То, что Инга почувствовала во время «сеанса», слишком взволновало ее, чтобы задавать себе вопросы.

Это было так странно, так необычно. Такие непохожие и в то же время такие одинаковые чувства, одна и та же картинка – но с двух сторон, одни и те же воспоминания – разными глазами. Страх и радость, волнение и нежность, сожаление и гордость перетекали друг в друга, а Инга не находила себе места, бродила по квартире, бросалась наводить порядок и раскладывать разбросанные во время поисков вещи, тут же вскакивала и бежала на кухню, делала глоток кофе и возвращалась обратно. Ей было плохо и хорошо одновременно, соединялись и расходились внутри нее две половинки одного целого.

Она обижалась на родителей: ну почему, почему они скрывали от нее так много? Этот альбом, свои долги и, кто знает, что еще? Она считала их самыми близкими людьми, у нее не было от родителей ни одного секрета, а они… Как они могли? Вот она им покажет, когда вернутся! Кристофоро Коломбо, лучше бы не знать ничего. Но когда Инга вспоминала ощущения внутри альбома, к горлу подступал спазм, на глаза наворачивались слезы, и она понимала, что не сердится на них и готова простить им все что угодно. В голове стало тесно от вопросов. Существует ли связь между их исчезновением и альбомом? Что за уникальные услуги, о которых тут распинался Тараканище? И как разузнать хотя бы что-то еще? Кто-нибудь из тех бывших студентов на фото может что-нибудь знать? И как их теперь найти?

Так она металась по квартире, как сумасшедшая Луна, потерявшая орбиту, пока в голове вдруг сама собой не родилась простая и ясная мысль: почерк! Она снова открыла альбом. Все страницы заполнены одним из двух почерков. Мамин она, конечно, узнает из тысячи. А вот этот, на студенческих страницах, кругленький, ровный, с одинаковыми характерными завитушками в хвостиках «р» и «у», тоже очень знакомый. Где же она его видела, причем совсем недавно? Точно, в папке со старыми тетрадками, когда перебирала документы! Мама хранила по паре старых школьных тетрадок всех членов семьи, «на память». И такое «р» с толстым хвостиком было выведено на одной обложке. Инга откопала в куче на полу тетрадку, приложила к альбому – один в один! Тетя Марта!

Значит, завтра Инга ее навестит. И вдруг сразу стало легче, дыхание успокоилось. Тетя Марта, конечно, не подарок. Проще диссертацию защитить, чем получить похвалу от тети Марты, а уж выпытать у нее что-то, о чем тетка не хочет говорить, труднее, чем у японского шпиона. Но если кто-то и может знать об альбоме, то это только тетя Марта! А значит, Инга что-нибудь да узнает, даже если придется тетю пытать утюгом. Она быстро закончила прибираться и решила не ехать домой, а лечь спать прямо здесь. Всю ночь она ворочалась с боку на бок, просыпалась, сбрасывала одеяло и натягивала его обратно. В редких, рваных промежутках сна она видела сосновый лес и слышала тихое мамино пение.

Любимый старый халатик превращался в мокрую тряпку. Софья разорвала его на части и подоткнула щель под окном мансарды. Снаружи рвался в закрытые окна ливень, пробивался холодными струйками, наполнял собой белые горошинки на красной ткани, и точно так же наполнялся слезами рукав халатика у Софьи в руках, потому что все носовые платки остались внизу, в спальне, и возвращаться за ними означало еще раз столкнуться с родителями.

Софья искала то, что ищет пьяница на дне бутылки, геймер – в погоне за инопланетным монстром, домохозяйка – в очередном эпизоде сериала. Она хотела отвлечься. Но любимые книги и диски не спасали, она все равно не могла сосредоточиться ни на чем, строчки плясали перед глазами, а музыка звучала глухим неразборчивым фоном. Дождь размывал привычную картинку огней за окном. В целом мире она ощущала себя пыльным чемоданом, лежащим под кроватью, – и место занимает, и выкинуть жалко.

Софья ходила на новую работу всего две недели, но казалось, что она уже целую вечность бродит по замкнутой цепи унылых будней. День за днем, все мучительные восемь, а то и девять часов, Софья пыталась отыскать точку опоры, но вместо этого все глубже и глубже падала в пропасть.

Каждое утро, поднимаясь по ступенькам офисного здания, она мысленно раскланивалась перед невидимыми зрителями. Изо дня в день здесь разыгрывался один и тот же концерт с небольшими вариациями, и она была невольной его участницей. После торжественной увертюры, утренней оперативки под руководством дирижера, Шалтая-Болтая, начиналось основное действие. Отплясывали танец с саблями главные инженеры проектов, трубили во все трубы, соревнуясь в громкости, начальники отделов, подсвистывали им на крошечных флейтах помощники и заместители, и все хотели одного – их проект, самый важный и самый срочный, должен быть напечатан и размножен первым. Софья металась между ними, как мышонок среди голодных кошек, и временами была уверена, что ее вот-вот четвертуют.

Она присматривалась к сотрудникам, но ни с одним из них ей не хотелось познакомиться поближе. Она искала в работе что-нибудь привлекательное, что дарило бы ей если не удовольствие, то хотя бы ощущение собственной нужности. Но ежедневные хлопоты были пустыми и бессмысленными, просто горы из бумаг, настоящие барханы и зыбучие пески огромной, бескрайней бумажной пустыни с непонятными чертежами и томами инструкций. Только становилась прочнее, покрывалась новыми шершавыми слоями скорлупа, что отделяла ее от мира.

Плясали по стенам причудливые тени абажура, кинопленка последних дней продолжала прокручиваться в голове нудно и однообразно, как мексиканский сериал.

Софья подходит к приемной, но останавливается, услышав голос Ванды.

– У нашей новой начальницы, кажется, не все в порядке с головой, – говорит Барракуда.

– И в чем это выражается? – интересуется секретарша.

Ванда что-то шепчет, но Софья не может разобрать.

– Ее, конечно, по блату взяли, но чтоб такое, – охает секретарша. – Надо будет рассказать шефу при случае.

– У нас в Болгарии таких больных держат в специальных санаториях.

Ванда очень гордилась своими болгарскими корнями, настаивала, чтобы ее фамилию произносили на болгарский манер, с ударением на первый слог, не «Цветко́ва», а «Цве́ткова». По коридорам несла себя царственно, если бы сослуживцы начали вдруг падать перед ней ниц, она бы и бровью не повела. Кто-то однажды в шутку назвал ее Клеопатрой. Впрочем, Софья уже знала, что за глаза про Ванду говорили: «Как вы жопой ни крутите, все равно не Нефертити». Находиться с ней рядом в комнате было так же приятно, как сидеть в уголке террариума с голодным питоном.

– Предлагаю уволить новую начальницу отдела выпуска, – встает на совещании высокий человек в дорогом костюме, чьего имени Софья не помнит.

– Я думаю, мы подождем до конца испытательного срока, прежде, чем делать выводы, – Шалтай-Болтай мягко улыбается, но она совсем не чувствует облегчения, не ей адресована эта улыбка.

Она была статуэткой, ее поставили на стол так же, как отец поселил в гостиной незваного фарфорового негритенка. «Вот, полюбуйтесь, Пал Палыч, ваш подарок у меня на столе, на почетном месте. Нет, я ей никак не пользуюсь, но зато всегда о вас помню», – читала Софья в этой улыбке. Тогда, на совещании, глядя, как Шалтай-Болтай вкрадчиво улыбается, она решила сыграть в игру. Как в детстве, когда она размазывала слезы кружевной манжетой школьной формы, а отец нависал сверху извергающимся вулканом и орал: «Да ты два плюс два сложить не можешь!» Спустя полгода она выиграла районную олимпиаду по математике, отец носил ее на руках и показывал гостям как ученого попугая. Он так и не понял, почему она скатилась обратно на тройки уже к концу учебного года. А Софья просто решила поиграть в «математика», из чистого любопытства. Наблюдала за отличником Женей Лазурчиком, ходила за ним по пятам и выспрашивала, как он решает задачки. Садилась рядом и заглядывала через плечо. Перенимала его манеру думать так же, как пародист перенимает мимику и манеру говорить.

На сей раз Софья принялась колдовать над планом оптимизации процесса выпуска. Каждый день придумывала повод зайти к начальнику ведущего отдела Юре Суханову – единственному, кто всегда соглашался уделить ей время и отвечал на любой вопрос. Специально приходила чуть раньше назначенного времени, смотрела, как он работает, не отдавая себе отчета, ни о чем не думая. Присматривалась к Олечке, особенно внимательно – к Валечке и за Вандой наблюдала исподтишка. Три дня она впитывала, как губка, жизнь отдела с первого и до последнего распечатанного документа, пока несколько идей не родилось само собой, вылившись на бумагу стройным списком пунктов.

Порыв ветра швырнул в окно такой поток воды, что из-под мокрой тряпки потекло. Софья всхлипнула, ткнула пальцем абажур, он закачался, и тени сложились в еще одну картинку.