Нелли Блай – Профессия: репортерка. «Десять дней в сумасшедшем доме» и другие статьи основоположницы расследовательской журналистики (страница 45)
Офицеры говорили так громко и настойчиво, что женщина наконец вышла и вернулась, неся маленькую масляную лампу с отражателем.
Тот же способ убеждения – и она снова отбыла, чтобы вернуться с мешком соломы, который помогала ей тащить другая, маленькая и хрупкая женщина.
Затем, сообщив, что позовут меня в 6 утра и пришлют за моим багажом в 6:30, офицеры пожелали мне доброй ночи и удалились, оставив меня в обществе двух женщин.
Я старалась быть любезной. Я открыла коробку конфет и угостила их. Они не решались есть, хотя и приняли угощение.
Наконец они обе вышли, дав понять, что вернутся. Я начала распаковывать еду.
Я открыла коробку сардин, достала поджаренный хлеб, крекеры, сыр, сухофрукты и солдатские сухари (я не вожу с собой мясные консервы и колбасу, потому что не могу это есть).
Затем одна из женщин выбежала вон и привела маленькую робкую девочку лет четырех или пяти. Она холодными губами поцеловала мою руку. Я дала ей конфету и бисквиты. Она снова поцеловала мне руку, поблагодарив на своем языке, но ни разу не улыбнулась.
В конце концов моя хозяйка отослала другую женщину и ребенка восвояси и уселась смотреть, как я ем.
Она заговорила. Война была ужасна. Она не знала, какая участь постигла ее мужа. Он был арестован как
Все ее имущество было отнято. Офицеры забрали ее постели, полотенца, скатерти, еду. Никто ни за что не заплатил. Она лишилась всего, что имела. У нее не было чая, ей было нечего есть, не на чем спать и нечем топить. Прежде у нее была целая поленница дров – даже их отняли.
Я сполоснула свой котелок из-под чая, аккуратно все прибрала, разделась, повесив одежду на стул, где я могла легко до нее дотянуться, завернулась в одеяло доктора Макдональда и забралась в меховой спальный мешок. Как я обнаружила, запереть дверь было невозможно: ключ поворачивался с наружной стороны двери, но не изнутри.
Задача каким-то образом запереться снаружи, находясь при этом внутри, оказалась слишком сложной для моего усталого мозга.
Поэтому я приставила к двери стул и положила револьвер на пол рядом с кроватью. Я в самом деле рассматривала возможность улечься в спальный мешок вместе с ним, чтобы быстрее достать в случае нужды. Я подумала, что могу выстрелить случайно. Ввиду подобной перспективы я решила, что уж лучше потратить время и протянуть за ним руку.
Нелли Блай описывает ужасы войны
Будапешт. В госпитале говорят на десятке языков: здесь нанимают немецких, австрийских, галицийских, венгерских и сербских сестер милосердия, чтобы каждый пациент мог поговорить с кем-нибудь на родном языке.
Есть тут и несколько молелен – католическая, протестантская и иудейская. Рядом с каждой палатой находится маленькая звуконепроницаемая комната – их называют «камерами смертников».
Пациентов, находящихся при смерти, уносят в эти комнатки, чтобы пощадить чувства их товарищей и соратников. Есть при каждой палате и курительная комната, отделенная от нее стеклянной перегородкой.
Этот госпиталь вмещает 2000 раненых. Кухня в нем грандиозна – чтобы описать ее, понадобилась бы отдельная статья. Мне с гордостью показали большой американский холодильник. У докторов и сестер милосердия есть собственные отделения, где они спят, едят и отдыхают. В широком коридоре, ярко выкрашенном в цвета национального флага, развлекают выздоравливающих: для них устраивают самые разные представления и концерты.
Мы спустились вниз, чтобы взглянуть на солдат, только что доставленных с поезда. Мы разговаривали с ними, пока их группами по 20 человек препровождали в ванну.
Невозможно в полной мере воздать должное административным способностям людей, которые спланировали и организовали два этих госпиталя во всем их изумительном совершенстве. Здесь не упущено ни одно средство, чтобы помочь и содействовать природе в спасении и исцелении того, что люди истязают и истребляют с такой бесчеловечностью.
Мы едва успели добраться до «Астории», когда зазвонил телефон: это был доктор Макдональд.
– Берите такси и приезжайте, мисс Блай, – сказал он. – К нам только что поступил самый тяжелый случай, какой мне приходилось видеть за всю мою жизнь. Думаю, он вас заинтересует.
Я поспешила в госпиталь Американского Красного Креста. Он расположен на проспекте Мексики в обширном здании, в котором прежде находился приют для слепых. Войдя, я устремилась вверх по лестнице, над которой колышется флаг на пятидесятифутовом[75] флагштоке.
Доктор Макдональд, серьезный и печальный, встретил меня на верхней площадке.
– Пойдемте в операционную, – сказал он, взяв меня за руку, – я никогда не видел ничего ужаснее.
Мистер Шрайнер[76], которому хватило зрелища страданий для одного дня, попытался отговорить меня, но потерпел неудачу и пошел с нами, поддерживая меня своим молчаливым присутствием.
В операционной царил хаос. На полу была кровь. Переполненные ведра и кипы окровавленных бинтов. Я старалась не смотреть и начала жалеть, что зашла.
Четыре сестры милосердия Американского Красного Креста мрачно окружили операционный стол. Доктор Макдональд указал на две забинтованные культи: одна нога была отнята по лодыжку, другая, по всей видимости, до середины голени.
– Это русский, – сказал доктор. – Он был ранен выстрелом навылет. Восемь дней он пролежал в траншее, не получая никакой помощи, и отморозил ноги. Его взяли в товарный состав, и час назад, когда он поступил к нам, ступней у него уже не было – несомненно, они отпали в вагоне, поскольку мы их так и не нашли, и из открытых вен у бедного малого вытекала последняя кровь. Мы принесли его сюда и перебинтовали, но ему осталось жить считаные минуты. У него уже не прощупывается пульс. Подойдите, взгляните на него.
Читатель, подойди и взгляни со мной вместе! От этого зрелища у меня сжалось сердце. Доктор взял меня за руку. Я отводила глаза от лица, на которое боялась смотреть.
– Посмотрите на его тело, – сказал доктор. Я посмотрела – и содрогнулась. Смертная гипсовая бледность. Ребра прорывают кожу. Один скелет, кости, лишенные плоти.
Голова повернулась. Огромные ввалившиеся глаза взглянули в мои. Я замерла на месте – парализованная, подавленная, с удрученным сердцем. Эти огромные ввалившиеся глаза искали мой взгляд. Они вопрошали меня о чем-то. Через них его душа говорила с моей. Его губы раздвинулись и исторгли хрип, стон, выражавший не только физическую агонию: он говорил. Я не могла его понять. Звук его слов навсегда отпечатался в моих ушах: в нем была мольба, тоска, знание!
– Что он сказал? – воскликнула я, не в силах этого вынести. – Неужели никто не понимает? Неужели вы не можете найти кого-нибудь, кто сможет с ним поговорить?
Одна из сестер погладила его лоб. Санитар быстро растирал бледные, бледные руки.
– Санитар понимает, – сказал доктор, а затем, обращаясь к санитару: – Что он сказал?
– Он зовет своих детей, – был тихий ответ.
Запавшие черные глаза снова задвигались, ища мои. Я не могла выдержать их немой вопрос: мне нечего было ответить.
– Отпустите меня! – сказала я доктору.
Тихие стоны, казалось, звали меня назад, но я решительно устремилась к двери и дальше по коридору.
– Как могут императоры, цари и короли спать по ночам, видя эту кровавую бойню? – спросила я доктора.
Он мягко ответил:
– Они не глядят.
«Осознать подобный ужас можно, только увидев его своими глазами».
– Мисс Блай! – крикнул фон Ляйденфрост[77], бегущий по коридору. – Бедный малый только что умер!
И это только один случай. Проделайте путь по дороге, ведущей от поля сражения; осмотрите поезда; раненые, обмороженные, оголодавшие тысячами умирают здесь в страшных мучениях – не сотнями, тысячами. И пока они умирают, тысячи других отправляются в те же кишащие паразитами окопы, чтобы быть перебитыми точно так же.