Нелли Блай – Профессия: репортерка. «Десять дней в сумасшедшем доме» и другие статьи основоположницы расследовательской журналистики (страница 34)
Я ответила:
– Я подумаю об этом.
– Поздно думать. Примите мой совет. Деньги для меня не имеют значения. Не нужны мне ваши деньги. Но если вы этого не сделаете, я встану там рядом с вами и… – Я презрительно взглянула на него, и он продолжил уже без издевки: – …буду смотреть, как вас засадят и назначат залог в тысячу долларов, а потом за вас возьмется Большое Жюри. Вы об этом пожалеете.
Я вернулась в камеру, вскоре за мной пришел детектив Хейс и отвел меня к маленькому судье, чье доброе сердце всегда болит за обездоленных. Детектив начал рассказ о моих деяниях, несколько раз мне пришлось внести поправки в его показания. Затем судья Даффи велел мне поднять вуаль.
– Эта леди не похожа на воровку, – сказал он тепло. – Я повидал немало воровок, и у нее совсем не такое лицо.
Я взглянула на него с благодарностью и подавила порыв подать ему знак, чтобы пробудить воспоминание о том, что он уже встречал меня под видом безумной девушки и отправил в лечебницу на острове Блэкуэлл.
Он спросил:
– Где женщина, которая выдвинула обвинение?
– Она обещала явиться, но так и не пришла, – ответил детектив.
– Полагаю, она нашла свои деньги. Эта леди их не крала, я знаю. Она может быть свободна.
Я не сказала «спасибо», однако была очень благодарна одному из добрейших людей Нью-Йорка за хорошее мнение обо мне. Я последовала за детективом в другое место, где тот сказал человеку (частенько видевшему меня в прошлом), что мисс Смит, арестованная по обвинению в крупной краже, освобождена. Затем мы покинули зал судебных заседаний, по дороге несколько человек остановили детектива, расспрашивая его о моем деле.
– Куда вы направитесь теперь? – спросил детектив, когда мы дошли до угла.
– В Гидни-хаус, чтобы заплатить по счету, – ответила я. – Я пришлю за саквояжем.
Он спросил:
– Я увижу вас снова?
– Надеюсь, что нет! – ответила я, намеренно превратно истолковав его вопрос. – Не хотелось бы мне снова попасть в такую передрягу.
– Я не так хотел вас увидеть, но, знаете, если вы дадите мне знать, где вы остановитесь…
– Не понимаю, зачем вы хотите увидеть меня снова. Надеюсь никогда больше вас не встречать.
– Скажите мне, как вас зовут или где вы живете, – настаивал он.
– Ни за что на свете.
– Ну а что, если я и сам знаю? Ваша фамилия Кент, и вы живете в Олбани.
– Думаю, вы захотите задержаться в городе и отдохнуть, – сказал он, когда мы сели в конку на Седьмой авеню. Он сообщил мне, что я не смогу послать за саквояжем – мне нужно явиться за ним лично и расписаться в получении. Поэтому мы отправились обратно в полицейский участок. Он добавил: – Я могу отвезти вас в гостиницу, где никто вас никогда не отыщет.
– Я немедленно уеду из города, – упорствовала я.
Он спросил:
– А как же моя награда?
– Что вы имеете в виду?
– Я был к вам добр. Я мог бы попросить судью не отпускать вас, а задержать, пока мы ищем новые улики, но позволил вам выйти на свободу. Я вовсе не рад, что у вас были неприятности, но рад, что встретил вас, и хотел бы увидеть вас снова. Сдается мне, я был к вам добр.
Я ответила:
– О да, так и есть. Все были очень добры ко мне. Я-то думала, меня забьют дубинками до смерти.
– Не такие уж мы негодяи, мы никогда не беремся за дубинки без крайней необходимости.
– Дженни Смит освобождена, пришла за своим саквояжем, – сказал он приятному человеку, сидевшему за стойкой в полицейском участке. – Она думала, полицейские изобьют ее дубинками!
Полицейский рассмеялся:
– Уж скорее приголубят!
– Охотно верю, – ответила я, и детектив придержал для меня дверь.
– Вы пришлете мне весточку? – спросил он, снимая шляпу.
– Возможно, – я засмеялась. – Я знаю ваше имя, и вы, возможно, еще услышите обо мне.
Я прошла немного по Седьмой авеню, позвонила в дверь многоквартирного дома, поднялась на несколько пролетов, справилась о некоем никогда не существовавшем семействе и наконец вышла удовлетворенная: если кто-нибудь шел за мной по пятам, мне удалось сбить его со следа.
Я пришла к нескольким выводам.
Первый – что полицейским участкам следует нанимать для обыска профессиональных служащих-женщин.
Второй – что нельзя предоставлять мужчинам-полицейским возможность подглядывать в глазок за женщинами во время обыска.
Третий – что ни в чем не повинная женщина, попавшая в руки полиции, не обязательно столкнется со скверным обращением.
Четвертый – что заключенные мужчины и женщины не должны содержаться в пределах слышимости друг от друга.
Пятый – что, если все надзиратели так добры, как те, что повстречались мне, их отнюдь не следует заменять женщинами, потому что женщины никогда не бывают так добры к своим обездоленным сестрам, как мужчины.
Женщины и преступность
За редкими исключениями, все живущие на этом свете убеждены, что просто созданы для одного из трех поприщ. Тот, кто не хочет быть актером, мечтает стать писателем, а если кто не стремится стать и писателем – жаждет быть детективом. Наверняка вы вспомните нескольких своих знакомых, уверенных в том, что они наделены огромным драматическим даром, которому аплодировал бы весь свет, доведись им только попасть на сцену. А несколько других ваших знакомых знают, что их гений поразил бы литературный мир, если бы злонамеренные издатели не отказывались публиковать их произведения. И конечно, иные ваши знакомые за сутки разгадали бы тайну убийств в Уайтчепеле[43] и раскрыли дело Кронина[44], представься им только такая возможность.
Я знавала множество таких людей и полагаю, что чем слабее их шансы попробовать свои силы, тем счастливее их звезда. Одна моя знакомая – тучная, уродливая, черная сорокапятилетняя седоволосая коротышка – воображает себя второй Шарлоттой Кушман[45]. Каждое лето она помещает в газетах объявление следующего содержания: «Молодая привлекательная звезда блестящего драматического дарования ищет импресарио, готового вложить 5000 долларов; принесет ему 20000 за полгода». Другая женщина, о чем бы она ни прочитала – от ограбления банка или убийства до пропажи мопса, – непременно думает, что раскрыла бы загадку, если бы только кто-нибудь порекомендовал ее какому-нибудь сыскному бюро.
Инспектор Бёрнс[46] искушен в общении с самозваными детективами, как никто другой в Нью-Йорке: я решила спросить его, какие шансы имела бы в его ведомстве женщина.
– Скажите, – спросила я, – много ли вы получаете заявлений от женщин, желающих стать детективами?
– В среднем два-три в неделю, – ответил он, облокотившись на стол и играя со вставочкой для пера. – Как я получаю их? И лично, и по почте. Удивительно то, что на пятьдесят женщин не приходится и одной жительницы Нью-Йорка.
– К какому классу принадлежат эти женщины?
– Не могу сказать вам с уверенностью, но с представительницами двух классов я никогда не сталкивался – с очень богатыми и очень бедными. Эти дамы всегда хорошо одеты и выглядят образованными. Думаю, в большинстве своем живут они вдали от Нью-Йорка, на досуге зачитываются романами о потрясающих женщинах-детективах или полицейскими отчетами о поимке преступников и мечтают над ними, пока наконец их не охватывает навязчивая идея о собственном хитроумии и они не ищут возможность его продемонстрировать.
– Они рассчитывают зарабатывать этим деньги?
– Не думаю. Они предлагают работать бесплатно или за любую плату, только бы я испытал их в деле. Все они думают, что наделены природной интуицией и способны к великим свершениям.
– Вы когда-нибудь поручали дело какой-нибудь из них?
– Никогда. Я, разумеется, не хочу обижать дам, – сказал инспектор, бездумно вращая мой зонтик, как волчок, – поэтому, когда они уговаривают меня «испытать их только разок, ну пожалуйста», я всегда говорю, что не могу так поступить по определенным причинам. Этого достаточно: стоит вам только раздразнить женское любопытство, и вы не будете знать покоя, пока оно не будет удовлетворено. Женщины не способны хранить секреты. Недавно здесь была одна умная женщина – хорошо одетая, привлекательная дама, – которая сказала: «Ну же, инспектор, отчего вы отказываетесь нанимать женщин?» – «Потому что, – сказал я ей, – ни одна женщина, у которой есть муж или любовник, не сможет сохранить секрет». – «Тогда я-то вам и нужна! – сказала она, вскочив. – Мой муж умер, и сердце мое похоронено вместе с ним», – при этом воспоминании инспектор рассмеялся от души.
– Однако это правда, – продолжал он серьезно, – ни одна женщина не способна хранить тайну. Если у нее есть муж или любовник, она хочет доказать ему свое доверие, делясь с ним секретами. Когда я все-таки нанимаю женщину, я по возможности ничего не рассказываю ей о деле, поручая ей работу; если же такой возможности нет и ее необходимо посвятить в курс дела, я всегда посылаю кого-то тайно проследить за ней во время работы. Я никогда не встречал женщины, которой мог бы довериться в таких делах. Нам в этой конторе женщины не нужны. Никогда не бывало дела, в котором никак нельзя было бы обойтись без женской помощи, и, однако, нет ни одного дела, в котором женщина не играла бы важной роли и не помогла бы нам в значительной мере.
– Не понимаю, – сказала я, поскольку инспектор смотрел на меня, наблюдая, какое впечатление произвели его слова.