Нелли Блай – Профессия: репортерка. «Десять дней в сумасшедшем доме» и другие статьи основоположницы расследовательской журналистики (страница 17)
Я смотрела, как пациентки стоят и с тоской глядят на город, куда им, по всей вероятности, никогда больше не доведется попасть. Он означает свободу и жизнь; он кажется таким близким, и, однако, он дальше, чем небеса от ада.
Тоскуют ли женщины по дому? Все они, за вычетом самых буйных, осознают, что заключены в лечебницу. Единственное их страстное, неотступное желание – освободиться и вернуться домой.
Одна бедная девушка говорила мне каждое утро: «Прошлой ночью мне снилась моя мать. Может быть, сегодня она приедет и заберет меня домой». Эта единственная мысль, это страстное желание не оставляет ее, однако она провела в заключении уже четыре года.
Безумие – великая загадка. Я видела пациенток, на чьи уста легла печать вечного молчания. Они живут, дышат, едят; они сохраняют человеческий образ, но то нечто, без чего тело может существовать, но что не может существовать вне тела, отсутствует. Я гадала, есть ли за этими немыми устами мечты, недоступные нашему разумению, или там одна пустота.
И все же не менее печальными были случаи пациенток, безостановочно разговаривавших с невидимыми собеседниками. Я видела пациенток, совершенно не осознававших происходящего вокруг и поглощенных невидимой жизнью. Однако, как ни странно, они повиновались любому приказу, который им отдавали, примерно так же, как собака повинуется хозяину. Одной из самых жалостных маний среди пациенток было наваждение голубоглазой ирландской девушки, которая верила, что на ней лежит вечное проклятье из-за какого-то проступка, совершенного ею в жизни. Моя душа содрогалась от ее ужасного крика утром и ночью: «Я проклята навеки!» Ее страдание казалось мимолетным видением ада.
После того как меня перевели в коридор 7, меня каждую ночь запирали в палате с шестью сумасшедшими женщинами. Две из них, казалось, никогда не спали и всю ночь бредили. Одна вылезала из постели и крадучись ходила по комнате в поисках кого-то, кого она хотела убить. Я не могла отогнать от себя мысль о том, как легко ей напасть на любую из пациенток, запертых вместе с ней. Это не способствовало спокойному сну.
Одна женщина средних лет, всегда сидевшая в углу, страдала странным помешательством. У нее был обрывок газеты, по которому она непрерывно читала самые удивительные вещи, какие мне доводилось слышать. Я часто садилась подле нее и слушала. Исторические сведения и небылицы с равной легкостью слетали с ее губ.
За все время моего пребывания там только одна пациентка как-то раз получила письмо. Оно возбудило большой интерес. Все пациентки жаждали получить весточку из большого мира, они сгрудились вокруг счастливицы и засыпали ее сотней вопросов.
Посетители, впрочем, вызывают мало интереса, но возбуждают немалое веселье. Однажды в коридоре 7 мисс Мэтти Морган играла, развлекая нескольких посетителей. Они слушали, столпившись вокруг нее, пока кто-то не шепнул, что она – пациентка. «Сумасшедшая!» – зашептали они громко и рассеялись, оставив ее одну. Этот эпизод возмутил ее, но в то же время и позабавил. Благодаря мисс Мэтти и нескольким девушкам, которых она обучила, вечера в коридоре 7 проходили очень приятно. Они пели и танцевали. Нередко доктора присоединялись и танцевали с пациентками.
Однажды, спускаясь к ужину, мы услышали слабый плач в подвале. Кажется, его услышали все; вскоре мы узнали, что внизу младенец. Да, младенец. Только подумайте – маленький невинный малыш, рожденный в этой обители кошмаров! Не могу представить себе ничего ужаснее.
Как-то раз одна из посетительниц пришла с ребенком на руках. Мать, разлученная с пятерыми маленькими детьми, попросила позволения подержать его. Когда посетительнице настала пора уходить, женщина не могла сдержать горя – она умоляла оставить ей ребенка, веря, что он ее собственный. Я никогда не видела такого общего волнения среди пациенток, как при этом случае.
Единственным развлечением, если это можно так назвать, была возможность раз в неделю прокатиться на карусели, если погода позволяла и пациенток выводили на прогулку. Это вносило разнообразие, поэтому пациентки соглашались и даже выражали удовольствие.
Спокойные пациентки работают на щеточной фабрике, фабрике половиков и в прачечной. За работу они не получают вознаграждения, только сильнее испытывают голод.
Глава XVI. Последнее «прости»
В день, когда Полин Мозер привезли в лечебницу, мы услышали ужасные крики, и полуодетая ирландская девушка появилась в коридоре, шатаясь, как пьяная, крича:
– Ура! Гип-гип-ура! Я убила дьявола! Люцифер! Люцифер! Люцифер! – и так далее, снова и снова.
Потом она вырвала у себя клок волос с ликующими восклицаниями:
– А, я провела чертей. Они вечно твердят, что Бог создал ад, но он этого не делал.
Полин внесла свою лепту в эту жуткую атмосферу, распевая отвратительные песни. Через час после появления ирландской девушки вошел доктор Дент, и пока он шел по коридору, мисс Груп шепнула помешанной девушке:
– Вон идет дьявол, займись им!
Я была удивлена подобными наставлениями сумасшедшей и была уверена, что бедное создание в исступлении бросится на врача. К счастью, она этого не сделала, а вернулась к своему припеву:
– О Люцифер!
После ухода доктора мисс Груп снова попыталась взволновать девушку, говоря ей, что исполнитель негритянских песен на литографии – дьявол, и бедное создание начало кричать:
– Ты дьявол, сейчас я тебе задам!
Так что сиделкам пришлось сесть на нее, чтобы усмирить. Надзирательницы явно развлекались и получали удовольствие, возбуждая буйных пациенток, чтобы они проявили себя с наихудшей стороны.
Я взяла себе за правило при любом случае говорить докторам, что я в здравом рассудке, и просить их освободить меня, но чем больше я старалась убедить их в своем здравомыслии, тем больше они в нем сомневались.
– Зачем вы, доктора, находитесь здесь? – спросила я одного из них, чьей фамилии не припомню.
– Чтобы заботиться о пациентках и проверять их душевное здоровье, – ответил он.
– Очень хорошо, – сказала я. – На этом острове шестнадцать докторов, и я ни разу не видела, чтобы кто-либо из них, за исключением двух, уделял пациенткам малейшее внимание. Как может врач судить о душевном здоровье женщины, просто желая ей доброго утра и отказываясь выслушать ее ходатайство об освобождении? Даже больные здесь знают, что бессмысленно жаловаться, потому что им ответят, что это плод их воображения.
– Подвергните меня любому испытанию, – побуждала я других, – и скажите мне, в здравом ли я уме или помешанная. Посчитайте мой пульс, послушайте сердцебиение, изучите глаза, попросите меня вытянуть руку и пошевелить пальцами, как доктор Филд в Бельвью, а потом скажите мне, сумасшедшая ли я.
Они не принимали мои слова всерьез, думая, что я брежу. И снова я говорила одному из них:
– Вы не имеете права держать здесь здоровых людей. Я в своем уме и всегда была, я настаиваю, чтобы меня подвергли тщательному обследованию или освободили. Несколько женщин здесь также в здравом рассудке. Почему их лишили свободы?
– Они безумны, – был ответ, – и страдают маниями.
После одного долгого разговора доктор Ингрэм сказал:
– Я переведу вас в спокойную палату.
Спустя час мисс Грэди вызвала меня в коридор и, обозвав меня всеми гадкими и нецензурными словами, какие только могут прийти на ум женщине, сказала, что я «уберегла свою шкуру», потому что меня переводят, а иначе она бы уж отплатила мне за то, что я жалуюсь на все доктору Ингрэму.
– Ты, клятая девка, ты позабыла о себе все, а доктору наушничать, небось, не забываешь!
Вызвав мисс Невилл, которую доктор Ингрэм также любезно перевел, мисс Грэди отвела нас в коридор 7 – этажом выше.
В коридоре 7 санитарками были миссис Кронер, мисс Фитцпатрик, мисс Финни и мисс Харт. Здесь я не видела такого жестокого обращения, как внизу, но слышала от них гадкие замечания и угрозы, они выкручивали пальцы и давали пощечины непослушным пациенткам. Ночная санитарка (кажется, ее зовут Конвэй), очень сварлива. Если кто-то из пациенток еще сохранял остатки стыдливости, в коридоре 7 с ними приходилось проститься. Каждую из нас заставляли раздеваться в коридоре перед своей дверью и складывать одежду на полу до утра. Я попросила позволения раздеться в своей комнате, но мисс Конвэй ответила, что, если она хоть раз поймает меня за подобной уловкой, она уж позаботится, чтобы мне больше в голову такое не приходило.
Первый доктор, которого я встретила здесь, – доктор Колдуэлл – потрепал меня по подбородку, и поскольку я устала от вопросов о том, где мой дом, я говорила с ним только по-испански.
На взгляд случайного посетителя коридор 7 выглядел довольно мило. В нем висели дешевые картинки и стояло фортепиано, за которым царила мисс Мэтти Морган, прежде работавшая в музыкальном магазине в городе. Она обучала пациенток пению, и некоторых – небезуспешно. Главной артисткой в коридоре была польская девушка Ванда. Когда она согласилась показать свои способности, она оказалась одаренной пианисткой. Самую сложную музыку она разбирает с листа, а ее туше и выразительность безупречны.
По воскресеньям самым спокойным пациенткам, чьи имена надзирательницы записывали в течение недели, позволялось отправиться в церковь. На острове есть маленькая католическая часовня, где проводятся и другие службы.