Нелл Уайт-Смит – Лис, который раскрашивал зори (страница 18)

Сорок лет. Это − отлучение от неба. Я понимал, что меня посадят, но я думал, что дадут год, ну, может, два… однако с точки зрения юриспруденции, ещё до того момента как я угнал трамвай, я совершил порядка полусотни преступлений. Вместе со мной никого не привлекли, но и за меня не вступился − никто.

Впрочем, теперь те, кто предрекал мне плохой конец оказались правы − сначала будущий инженер, потом трудный подросток, затем нищий, и вот − в результате − уголовник.

Ещё плохо было то, что отправляли меня не в тюрьму − на каторгу, а там порядок такой − минимум ты работаешь столько времени, на сколько тебя посадили − то есть в моём случае − сорок лет, а в действительности − пока не отработаешь долги тому, кто оплатил процесс твоего привлечения к ответственности. В моём случае это был Центр, на бульвар которого я посадил свою летающую колымагу, повредив почти десяток деревьев.

Жалко было старика Койвина − подвёл я его и на старости лет ему, бедняге, опять придётся начинать всё сначала. Надеюсь, хоть Рек его не оставит и будет лучше меня во всём.

Сорок лет, и я совсем один.

Из еды здесь были ликровые ополоски, присоединяйся клапаном к заводи в стене да питайся. Более мерзкого способа насыщения сложно найти. Я проспал ещё некоторое время. Никто ко мне не пришел, и тут я понял, что до самой депортации на каторгу никто и не придёт. В каком-то смысле, я всё-таки умер.

Но в каком-то смысле я всё-таки жил, и поэтому я взял коробку с мелками, выбрал один, светло-зелёный. Что-то он там обозначал в отцовской таблице − я забыл…

Понимаете, вся суть отложенного подарка отца для меня была в том, что в красках − вся суть нашего существования. Если хотите, там всё, что угодно. Потому, что мы − это то, что у нас в головах, это наше воображение, это наши мечты и этим мы, живые и отличаемся от простых органических тварей. Мы можем мечтать, и больше того, мы можем выражать наши мечты так, чтобы делиться ими с миром.

Всего три цвета − это всё, что нужно, чтобы найти и выразить всю нашу душу, выплеснуть её на бумагу, или холст, или… небо. Вся глубина нашего опыта, наших познаний вполне умещается себе в небольшой коробочке с цветным мелом. И это всё, что нужно передать дальше − передать следующему поколению: не деньги, не патенты, не слова − возможность искать и находить, выражать и давать себя понять самому, самостоятельно. Нет и не может быть другого способа сказать кому-то родному тебе, кому-то кого ты ещё не знаешь, с кем не знаком, но с кем тесно и вечно связан: «я верю в тебя, я люблю тебя, я знаю, что ты найдёшь свою дорогу».

Цель, которую преследовал старик, создавая наше ремесло, была простой: зарабатывать деньги на оптических иллюзиях. Идея была неплохой, но я все эти годы занимался не этим: я давал возможность получать свою порцию надежды всегда и бесплатно. Каждому. Лишить неба можно: можно загнать в шахты, из которых его не видать, можно ослепить, можно придумать много всего, но тех, кто научился видеть красоту гибнущего и возрождающегося солнца, уже не переделаешь, и если прав мой друг кот, то мастера теперь будут учить этому своих учеников. Это уже сложная идея, которую я сам за все эти годы не осознал и даже не заметил. И мне никогда не казалось, что я даю кому-то надежду. Я просто делал свою работу, как Сотворитель каждый день делал свою.

И вот, я решительно, стараясь преодолеть всё и бороться за себя дальше, поднял руку к потолку, потолок был относительно низкий, и я мог бы дотянуться до него, но тут же заболели послеоперационные швы, да заболели так, что я упал на колени, обхватил руками раны, и опять завыл в голос. Стукаясь тихонько головой об пол, чтобы хотя бы как-то отвлечься от этого дикого лабиринта, по которому я блуждал.

Я вспомнил, что в полубреду мне постоянно мерещились то Дивен, то Сайрика. В моих снах они помогали мне выжить, но, поскольку дело происходило у меня дома, в конторе, в эллинге, то правдой быть не могло.

Этого не было, но сейчас мне слёзно захотелось, чтобы было. Ведь это означало, что они простили меня… Я ещё несколько раз в тот день пытался дотянуться до потолка, но до него было так далеко, как до неба, которое мне было никак теперь не разрисовать.

Сквозь сон я услышал шаги. Это была походка Дивена, и с ним была Сайрика.

А за ними − тяжелая незнакомая мне поступь. Конвой на каторгу. Всё кончено, но, если только они пришли, я смогу задать им самый главный вопрос. Я не уйду отсюда без этого знания, которого мне не хватало одного.

− У вас четыре минуты, − объявил конвоир, и Дивен с Сайрикой подошли, я к ним не повернулся − не мог смотреть в глаза, и тем более, я был очень не уверен, что смогу встать.

− Дружище, прости, − начал Дивен, − я не успел тебя вытащить или уменьшить срок. Денег не хватило, я занимал по третьему разу − больше уже не кредитовал никто. Я просто не успел, когда я понял, что процесс закончен было уже не открыть назад, я разделил бы…

− Как мой сын? − спросил я и обмер. Я лежал на полу на боку лицом к стене. Мир замер, а кот ответил:

− У тебя нет сына.

− Кай, − а это была Сайрика, её голос был для меня как подарок, последний. Слёзы капали из немигающих глаз на мелок и растворяли его собой, − прости, прости. Мы всё забываем, что ты… летаешь, что ты…

Тут я явно был должен что-то сказать, и я сказал:

− Да.

− У тебя дочка, Кай.

Я обернулся на них. Осунулись, выглядели, как два призрака. Я поднял мелок, встал, встал в полный рост и подошел к ним − уже не было больно. Сайрика протянула мне через решетку мою часть кулона, прошептала хватаясь судорожно за мои пальцы:

− Кайла. Кайла, запомни, − говорила моя милая Сайрика захлёбываясь от волнения, − Она останется здесь, она будет тебя ждать…

Наши руки встретились, запутавшись вместе с цепочкой от моей части кулона, и было непонятно как бы так поудобней взяться за руки. Я просунул руку кое как через решетку, приласкал её по волосам, а она смотрела на меня и мир сразу же преображался.

− Я сейчас всё исправлю. И вы поймёте, что всё будет хорошо − улыбнулся я просто и незатейливо, протянул руку опираясь на Дивена, и нарисовал над нами зелёным мелком восходящее солнце.

Глава 7. Вместо послесловия

Сайрика мне на каторгу писала часто. Из её писем выходила следующая история того куска наших приключений, который я пропустил: когда нас с Кайлой забрали в операционную, Сайрика так и осталась там, под дверями, потом дочку вернули в неонтологию под присмотр − не ясно было, приживётся ли донорская деталь, и с аппарата её не снимали. А меня оттащили на первый этаж, в реанимацию − в общем поплыл я на операционном столе и здорово, но доктор всё-таки приложил все усилия, чтобы дать мне возможность выкарабкаться.

Сайрика блуждала с первого на шестой полутора суток: Кайла держалась молодцом, чего обо мне сказать было нельзя. Но потом я чуть оклемался, и Сайрике меня выдали, выкатив на каталке в коридор. Доктора очень удивлялись, что мой работодатель не платил за меня, но факт оставался фактом − можно было или забирать, или оставлять в больнице за личные средства, но их не было.

К Сайрике пришел её муж, и помог прочитать назначение, в котором она понимала так же мало, как я, по первости, мало понял из письма о болезни Кайлы. Суть состояла в том, что я должен был спать пока организм адаптируется к тому, что мне поставили блок на изменение ипостаси − это было непереносимо (в прямом смысле непереносимо) больно. Лекарства были дорогие, а к ним ещё прилагались расходы на внутривенное питание, вспомогательные медикаменты и, хотя бы редкие, визиты врача, который должен был следить за тем, как происходит адаптация организма и вносить некоторые корректировки.

Добрый господин Руртом сказал Сайрике, своей жене, что я могу полежать пока у них в комнате на полу, если ей не хочется оставлять меня на улице.

Сайрика спросила про лекарства, но они были слишком дороги − её муж правда на них не зарабатывал, а я был для него чем-то, что он хотел оставить в прошлом, и он не готов был продавать ради меня вещи или ограничивать себя в еде. Сайрика сухо кивнула Руртому, и развелась.

Сказалась в неонтологии, что вернётся вечером, и взяла оттуда своё пальто. Укрыла меня им, поверх той простынки, что мне набросили на голое тело, а её пальтишко мне как куртка. Шмыгнула носом, и покатила ко мне в эллинг. У неё был свой ключ.

Перетащила кое как на лежанку, на которой мы с ней семь лет друг друга ласкали, на которой зачали дочку, ввела последнюю дозу лекарства что было. Ей дали его в больнице (это за счёт Центра в оплату за донорский орган − они никогда не платят больше, когда знают, что донор и так согласен поделиться родной механикой). От меня пахло йодом и всякими больничными запахами, я был страшным и очень холодным на ощупь.

Она шмыгнула носом, и потащилась возвращать каталку в больницу. Нужно сказать, что некоторую неприязнь к рельсам она испытывает до сих пор: с ними были сложности и чуть не сломалось колесо.

В больнице ей выдали мою одежду, она поднялась наверх в последний раз и её пустили посмотреть на Кайлу, та спала. На этом блуждания Сайрики окончились, она вышла в коридор. К этому времени, по моим подсчётам, она не спала трое суток после родов, натаскалась меня, а я тяжеленный, и ничего с тех пор не ела.