Нелл Уайт-Смит – 150 моих трупов (страница 15)

Я поднялся. Побежал вперёд. Меня обогнал хвост поезда.

Истекали последние секунды наших попыток спастись на нём. Я проводил последний вагон взглядом, надеясь, что он оборудован удобной лестницей, но тщетно. Я прибавил скорости. Выложился так, как только мог, и на какую-то минуту нагнал состав.

Повторил ранее неудачный пируэт. Теперь я оказался на плечах сухопарого тела. Очень скоро труп сравнялся по скорости с поездом. Мы оба стремительно удалялись от Инвы, испытывая степень её контроля. Теперь мне предстояло перепрыгнуть на верх поезда. Прыжок такой сложности самостоятельно я совершить не мог. Особенно после того, как увидел, что произойдёт в случае ошибки. Мне следовало довериться Инве. Она только что не справилась в аналогичной ситуации. Но иными возможностями спастись от бегунов и достигнуть цели мы не располагали. Всё хорошо. Хорошо. Настал момент истины. Мы не имели права на ошибку. Нового шанса нам никогда не представится.

Два удара сердца. Я принял контроль над мужским телом под моими ногами. Инва – надо мной. Она оттолкнулась и прыгнула мною вбок. Время растянулось под действием страха. Моя личность исчезла. Я бежал, истирая в кровь ноги рядом с поездом. На скользкий чёрный вагон, влекомый вперёд локомотивом-призраком, летел сейчас кто-то другой.

И этот кто-то полностью полагался на чужую волю. Он совершенно расслабился, доверяя себя иному сознанию. Мы с Инвой представляли собой единое существо. Оно одновременно сосредоточилось так крепко, как держали друг друга огромные вагоны, и расслабилось так полно, как безмятежна вода, отдавшая себя на волю холодного ветра. Предстоящий нам прыжок – это всего лишь математика. Тела. И Инва отлично его рассчитала.

Я приземлился на верх вагона. По центру чёрной металлической крыши. На наше счастье, здесь обнаружилась сетчатая металлическая дорожка, невидимая наблюдателю снизу. И даже более того, крыша вагона оказалась оборудована для постоянного пребывания одного механоида. Видимо, охранника. Значит, поверху я мог бы добраться до локомотива.

Мелкие големы-санитары устремились ко мне. Вполне возможно, они имели право убивать. В случае если они обладают этим правом и воспользуются им, то после смерти сознания моё тело ещё могло бы выполнять работу, пока поезд не вывезет его из зоны контроля Инвы. Но в любом случае мне надлежало приложить все усилия для того, чтобы войти в контакт с сердцем поезда и дать ему понять, что я – свой.

Я прочувствовал связи, тянущиеся от камней сердца локомотива вдоль поезда. Надлежащим образом подготовился, для того чтобы начать операционную деятельность. Первым делом мне следовало успокоить големов. И затем остановить поезд. Действуя по привычке, я сделал глубокий вдох. И потерял сознание.

Когда я был маленьким, работный дом, где я обучался, разрушило землетрясение. Я, как и многие другие воспитанники, оказался погребённым под обломками. Они все умерли там. Я выжил.

Прежде чем осознать, что я допустил грубую ошибку при контакте со связями, я слился с ними. Вполне возможно, всё то время, когда у моего тела не хватало сил на осознанность, подсознание всё ещё находилось в контакте с камнями. И они говорили друг с другом.

При пробуждении я ощущал какую-то призрачную сметливость. Символьную составляющую бытия. Привкус… Я переживал эту щекочущую нёбо истину ещё до того, как открыл глаза. Всё произошедшее так и осталось бы для меня мгновением. Осталось бы, если бы не это чувство. Причастности. Разговора на одном языке. Понятном лишь для нас двоих. Который и я сам окажусь не в силах осмыслить спустя мгновение.

Поезд забрался довольно далеко. От груза. От бригады. От Низкого Ветра. Насколько далеко – я не мог представить. Я здесь находился один.

Ещё не будучи в силах пошевелиться, я глядел, как вращаются где-то справа над моей головой, частично вырываясь из вечного тёплого тумана, какие-то неправдоподобные. Огромные. Прямые. Длинные лопасти. Там что-то жило, в Паровых Долинах. Что-то циклопическое. Питающееся бьющим из земли паром. Там жила Машина. И она стонала, она вращалась. Она сжимала и превращала одну энергию в другую, одно движение в иное. Она дышала. Ждала.

Я едва мог вздохнуть. Повсюду по мне ползали мелкие големы – смотрители поезда. За сотни лет, что поезд блуждает здесь, их яд, по всей видимости, высох. Утратил свойства. Но они всё ещё стояли на страже. И, считая меня чужаком, пытались уничтожить. Как только могли. Они заползли в нос и рот. Проникали под одежду, стремясь прогрызть кожу насквозь. Они понимали, что победят. На их стороне сражалось время. До сих пор меня спасала от удушья респираторная маска. Но сейчас от неё осталось немного.

Мне удалось подняться на четвереньки. Хотя бы попытаться откашляться. Вызвать рвотные спазмы. Мне удалось, но это не помогло. Падающие вниз, в слюне, крови из гортани и желчи, мелкие големы снова устремлялись назад.

Дозваться Инву я не смог. Поезд давно вышел из зоны её оперирования.

Я устремил все свои силы вперёд. Направил на связи. Теперь не дышал.

О Сотворитель! Каким истинно безумным предстало передо мной сердце этого поезда. Камни давно забыли себя. Из-за этого связи… широкие, жидкие, словно окружавший нас туман, казалось, действовали совершенно хаотично. Я понял свою ошибку. Понял, что сделал не так.

Я попытался надавить стандартной логикой. Говорить с ними так, как говорил со здоровыми камнями, но тут… Они ответили агрессией. Ответили быстрее, чем я смог заметить их злость. Они желали убить. И в любом другом случае такая ошибка стоила бы мне жизни, но здесь я, по всей видимости, успел подсознательно среагировать. Мой опыт проявил себя, и я подался назад. Совсем немного, но этого хватило, чтобы камни забыли о нашей встрече. На полпути к тому, чтобы уничтожить своего непрошеного гостя, они забыли обо мне. И я остался жить.

Когда вам кажется, что сумасшедший говорит бессвязный бред или выкрикивает лишённые осмысленности фразы, то в плену иллюзий находитесь вы, наравне с ним. Потому как в действительности всё это имеет чёткий и установленный смысл. Но сама символьная система – неверная. Она смещена. То, что для нас значит одно, для безумцев имеет совершенно другой смысл, значения перемешиваются и теряются. Здоровое восприятие и больное находятся в разных системах текста.

Совпадения символьной части, воспоминания о ранее исправной схеме – всё это вызывает в безумном сознании неизрекаемое страдание. Оно проявляется бунтом. Физическим насилием в отношении мира. И себя – как его сломанной части.

Мой Сотворитель! Каким истинно безумным представало перед окутанным туманом миром сердце этого поезда. Оно понимало, насколько оно не право. Оно загнало до смерти состав. Жизнь из вагонов и локомотива исчезла десятки и десятки лет назад. Но сталь продолжала нести вагоны по затерянным в пространстве и времени рельсам. Бессмысленно для остального мира. Искажённо умно в понимании тускнеющих связей камней.

Многие события, пройденные километры оказывались забыты. Утеряны в тумане безвременья. Грохочут по бесконечной колее безжизненные тонны железа. Бесконечная похоронная процессия, лишённая цели. Несёт в себе давно мёртвый груз в место, уже давным-давно исчезнувшее вместе со старым миром.

Лёжа на крыше мчащегося сквозь душный туман мёртвого поезда, под стоны странной Машины, живущей здесь, в Паровых Долинах, я тянулся вперёд по призрачным связям безумного сердца. Я видел в его бесплотных связях путь, которым до этого шла Инва. Путь, как алые бусины крови, рассыпанные по утренней росе. Последнее послание от неё. Моя коллега отчаянно пыталась нащупать ключ к этим камням. Логическую тропу к стыковке символьных систем.

Когда я потерял сознание, она уложила меня так, чтобы я не сорвался с вагона. Затем, используя моё тело, приняла связь с камнями через мои перчатки. Это очень сложно, но, по сути, работает, как если бы вы дёргали за верёвку, и к ней узлом примотана ещё одна. Этим она расширила границы своей способности оперировать.

Перебирая логические конструкции одну за одной, Инва снова и снова терпела поражение. Она не сдавалась, хотя моё тело всё больше удалялось и выходило из зоны её власти. Потом она перестала пытаться. Это выглядело так, будто что-то заставило её уйти. Всё оборвалось резко. Я уверился в том, что случилось что-то плохое. Может – повреждение перчатки. Может – смерть. Но сейчас я никак не мог узнать, что происходило с бригадой после того, как я оторвался от коллег.

Информация, сохранённая сердцем поезда для меня, помогла не тратить лишнего времени на бесполезные приёмы. Всё, что Инва уже перепробовала за меня.

С безумным сердцем следовало говорить на его языке. А я этого языка не знал. Я задыхался. Я срывался с контроля, для того чтобы выкашлять бесконечное множество мелких созданий, стремившихся меня задушить, забравшись внутрь. Пролезть через уши внутрь моей головы. Поезд ехал, потому что не мог остановиться. Он терзал расстояния. Его сердце кричало о своей внутренней боли, но никто не знал, где болит. Никто не знал, где находится душа.

Её не выцарапать изнутри. Будешь рвать грудную клетку. Разминать в руках красные ошмётки лёгких, сердце. А она не там. Где-то ещё. И, сколько ни режь себя, болит.