Нелл Хадсон – Только сегодня (страница 38)
12
Где бы я ни была – в доме или где-то на территории, – я всегда чувствовала, где находится Генри, как будто между нами существовало подобие орбитального притяжения. Я расстраивалась, если не удавалось сесть рядом с ним во время обеда, страстно желала, чтобы он навестил меня в нашей комнате, пока я писала (
Проще говоря, я не могла им насытиться. И это было блаженство.
После особенно вкусного ужина от шефа Найла в виде сибаса с морской спаржей мы отвалились на спинки наших кресел, Джесс открыла еще одну бутылку вина, а Мила передала по кругу свой фирменный косячок. Язычки пламени свечей выхватывали наши лица из темноты комнаты, которая казалась пещерой. Окна этой комнаты выходили на северо-восток, поэтому дневной свет покидал ее первой, и тогда стеновые панели из красного дерева и низкие потолочные балки окутывали тени.
Окна были открыты, и сквозняки бодрили нас влажно-соленым воздухом, от которого трепетало пламя свечей. Я прижималась плечом к плечу Генри, наши обнаженные руки переплелись. Дил сидел во главе стола и разглагольствовал о романе «Миссис Дэллоуэй», периодически прерываясь на то, чтобы качнуться на стуле и стряхнуть пепел с сигареты в окно.
– Интересно, – неспешно размышлял он, выпуская длинную струйку дыма, – не описала ли Вульф самоубийство Септимуса как своего рода пособие для себя.
– Господи, – прошептала Мила. – Немного жутковато, Дил.
– С чего ты так думаешь? – решилась возразить я. – Она написала «Дэллоуэй» в двадцатых годах, так? А покончила с собой гораздо позже… Кажется, в сороковых. Разве может это быть как-то взаимосвязано? Многие авторы пишут о самоубийствах. Это отличный драматический материал.
– Верно, – парировал Дил. – Но я думаю, что в данном случае они все же связаны. И восхищение Клариссы решением Септимуса говорит о том, что Вульф уже тогда размышляла над этой идеей. Фактически, – Дил резко выпрямился, – можно утверждать, что образ Клариссы отражает ту сторону автора, которая скована общественными рамками и семейной жизнью, а образ Септимуса представляет ее внутреннюю сущность, ее личность, измученную и трагичную, но свободную.
– Ну, тебе лучше все это оставить для своего эссе, – посоветовал Генри.
Дил рассмеялся.
– Похоже, оно уже все там, – предположила я, и Дил бросил на меня раздраженный взгляд, который доказывал правоту моего предположения.
– В таком случае, мой юный ученый, – сказал Пэдди напыщенным менторским тоном, – вы намерены утверждать, что каждый персонаж романа является отражением самого автора или, по крайней мере, какой-то его грани?
– Да! – вмешалась Джесс. – Как говорит Фрейд о снах: все, о чем мы грезим во сне, по сути, является творением нашего собственного подсознания. То есть все в наших снах – это только мы. Возможно, неисследованные или невыявленные наши стороны, но заключенные в нас.
– Нет, – заговорил Дил. – Я думаю, что в художественной литературе персонажи могут быть созданы и на примере людей, с которыми автор сталкивается в своей собственной жизни.
– Согласен, – поддержал его Найл.
– Спасибо, друг, – улыбнулся Дил, а Мила поцеловала Найла.
На какое-то время мы все как будто подвисли, отклонившись в русло собственных размышлений.
Дил налил себе еще один бокал вина и обратился ко мне:
– А что ты тогда думаешь об Анне, Фил? Ты наконец-то домучила роман?
– Да, – солгала я.
Ситуация выглядела двойственно. Технически я добралась до последней страницы, осилила ее и закрыла книгу как прочитанную, но с оговоркой, что я пропустила некоторые главы.
– Надо признать, ты крайне неторопливый читатель, – сказал Дил.
– Да пошел ты.
– Ну так что ты об этом думаешь? – не унимался Дил, откидываясь на спинку стула и весело поглядывая на меня поверх своего бокала.
– Думаю, что это гениально, – ответила я. – Гениально во всей своей чертовой эпичности.
Дил язвительно ухмыльнулся.
– Просто я не смогла переварить всю эту галиматью о Боге, о правах рабочих и о правах на землю.
Генри рассмеялся.
– А что так? – наседал Дил.
– Нет, я уверена, что в то время это было действительно круто. Но у меня такое чувство, что все эти длиннющие пассажи Левина, этот поток сознания – результат попыток Толстого разобраться в своих собственных чувствах. Это все равно что наблюдать за человеком, который проходит лечение. Тут слишком много эзотерики.
– А ты разве не слышала о термине «эгоцентристское возвышенное»? – спросил Дил. – Левин – мой любимый художественной персонаж в литературе, – добавил он с сознанием своего превосходства.
– Ой, заткнись, а? – попросила я.
– А что не так с этим Левиным? – спросил меня Генри.
– Он такой… ну, не знаю. Такой достопочтенный.
– Я считаю, что это прекрасный персонаж, – упорствовал Дил с совершенно невозмутимым лицом, и мне захотелось встать и влепить ему пощечину. – Тот эпизод, где он просит Кити прочитать его дневник, чтобы она могла полностью понять, какой он человек, просто невероятен. Для меня это самая бескорыстная форма любви: дарить другому человеку самые темные и уязвимые стороны себя. От этого захватывает дух.
– Ой, не смеши, – закипела я. – Просит ее прочитать свой дневник? Ты ведь шутишь, да? Это он-то бескорыстный? Он всучил ей свой дневник, чтобы она узнала о всех женщинах, с которыми он был до нее. Это не раскрытие самых сокровенных своих тайн, а просто псевдохристианское желание заставить ее отпустить ему грехи за предыдущие проступки. А еще манифест мужской гордыни. Это как в той сцене из «Четыре свадьбы и одни похороны»…
– Ну наконец-то! – радостно воскликнула Мила. – Хоть что-то мне знакомое.
– Если ты говоришь о той сцене, где Энди Макдауэлл перечисляет всех мужчин, с которыми она когда-либо спала, а Хью Грант вроде как находит это непристойным, но в то же время совершенно очарован ею, то вот это – настоящее дерьмо.
– Аминь, – вставила Мила.
– Извини, – не сдавалась я. – Но разве Левин делает не то же самое, когда показывает, а фактически заставляет Кити читать свой дневник?
– Тут гораздо глубже, – возразил Дил. – Он обнажает свою душу, пытаясь дать ей возможность понять его.
– Если это так, то почему он не поделился с ней своим духовным откровением в завершение всего? На самом деле он упорно не хочет этого делать.
Дил забормотал что-то о вере.
– Послушай, – перебила его я. – Возможно, опять же, в то время это действительно прозвучало как откровение. Я полагаю, что в те дни люди были гораздо более закрытыми, и это выглядело радикальным поступком.
– А что ты думаешь об Анне? – вмешался Генри.
– Я ее полюбила, – не раздумывая ответила я.
– А суть в том, – снова оживился Дил, – что ты способна принимать только женскую точку зрения.
– Я не…
– Могу поспорить, что Стива тебе тоже не понравился, – заявил он, стряхивая пепел прямо на подоконник.
– А что, должен обязательно нравиться? – отпарировала я. – Он распутный слизняк.
Дил усмехнулся.
– Это примитивно.
– Все, ребятки, – подал голос Пэдди. – Хватит препираться.
– Присоединяюсь, – сказала Джесс, закуривая. – Вы как старые супруги.
Я уставилась на Пэдди. Неужели он проболтался обо мне и Диле? Пэдди никак не отреагировал на мой пристальный взгляд.
– Извините, – пробормотала я и, нащупав под столом руку Генри, сжала ее.
Дил промолчал, но вышел из-за стола и переместился к полке со спиртными напитками у камина.
– Ладно, – как бы ставя точку, сказал Генри и посмотрел на меня. – Наша очередь?
Сложилось неписаное распределение обязанностей: если кто-то из нас готовил еду, другой мыл посуду, а третий варил на всех кофе, который был просто необходим после каждого приема пищи. В тот вечер мы с Генри взялись за уборку. Я споласкивала тарелки и загружала их в посудомоечную машину, а Генри убирал столовые приборы и бокалы в шкафы. Я начала замечать, что любая деятельность, какой бы обыденной она ни была, становилась приятной и успокаивающей, если Генри был рядом со мной. Самые проникновенные, самые интимные беседы мы часто заводили, меняя простыни у себя в спальне или измельчая зелень на кухне.
Появился Пэдди, столкнувшись в двери с Генри, который выходил из кухни, чтобы принести оставшиеся грязные тарелки из столовой.