Нелл Хадсон – Только сегодня (страница 27)

– Джони, нет. Я чую, нам не нужно в это лезть, – спохватилась Джесс, но по ее тону было понятно: доверяет она своему чутью лишь наполовину.

– Ничего не выйдет за эти стены, – поспешил с заверениями Пэдди. – Клянусь!

– Ты это начала, – сказала мне Джесс, – я умываю руки.

Пэдди умоляюще посмотрел на меня с такой невинной физиономией, будто это ученица просит своего учителя объяснить ей теорему Пифагора.

– Фу, черт, – дала я обратный ход, – нет, не могу, это не мой секрет, не для передачи.

– Нет, нет, нет! – возмутился Пэдди, вскакивая с пола. – Недопустимо! Точка невозврата пройдена! Вы уже не можете соскочить!

Я рассмеялась и тоже поднялась.

– Извини, мне все равно пора браться за ужин, – отрезала я и начала выкладывать продукты на стол, не обращая внимания на приступ его раздраженного нытья.

Пока мы готовили ужин, он еще несколько раз призывал нас смягчиться, но ни я, ни Джесс не повелись.

Наконец вино было открыто. К нему мы запекли курицу с тосканской капустой и морковью. Джесс обильно сдобрила блюдо апельсиновым соком и кориандром, которые перебили вкус всех остальных ингредиентов.

Пэдди, уставший от своих домогательств, сменил тему.

– Сегодня я видел пчелу! – заявил он.

– Боже, какой ты молодец, – подколола Джесс.

– Нет, послушай, – отмахнулся Пэдди и продолжил, подняв указательный палец, словно дирижер палочку: – Это было реально проникновенно. Я шел домой сегодня утром, и на Кингсленд-роуд прямо рядом со мной прожужжала пчела. И я заорал, – тут он выдержал блестящую паузу. – Скоро лето! – и поднял свой бокал с вином.

– Скоро лето! – подхватили мы, чокнулись и выпили.

В камине потрескивали дрова, наполняя кухню приятным ароматом дымка. Пэдди заставил нас корчиться от смеха, изображая своих коллег-актеров, уже довольно пожилых, но весьма «милых», особенно точно передавая телесную пластику некой пожилой дамы, а потом заворожил сплетнями о пристрастии весьма известного и далеко не молодого актера к юношам с избыточным весом.

– Ох, Пэдди, мальчик мой, – замурлыкал он, изображая старого сладострастника, – я буквально падаю в обморок при виде юного толстячка.

Мы с Джесс забились в истерике, ухватившись за край стола, чтобы не брякнуться со стульев.

Несколько часов спустя посудомоечная машина была запущена, пустые бутылки сложены в мусорное ведро, и Джесс заказала себе такси.

– Пэдди, тебя до метро подбросить? – спросила она, надевая куртку.

– Я здесь заночую, – отмахнулся Пэдди, даже не глянув в мою сторону.

Ему и в самом деле не нужно было спрашивать моего согласия.

– Боже, я завидую, – сказала Джесс. – Но у меня завтра эта благотворительная муть, и я не могу не быть.

– Скоро снова повеселимся, – пообещала я, обнимая ее. – Спасибо за вино. Люблю тебя.

– Мне только кажется, – говорил Пэдди спустя полчаса, стоя перед зеркалом в трусах и моей старой футболке, которую я дала ему для сна, – или я действительно выгляжу неотразимо в этом топике? Типа, убийственно, нет?

– Прямо в точку, – сказала я, развалившись в кровати. – Убийственно! Тебе такой точно нужен.

– Ох, дорогуша, я бы никогда не осмелился на такое.

– Это твое на все сто.

Он запрыгнул на кровать, улегся рядом и изобразил трогательный многообещающий вздох, будто вечер только начинался:

– Итак, расскажи мне все о вас с Генри Ташеном.

– Бог ты мой.

– Каков секс? Любишь ли ты его? И что, он по-прежнему неутешен?

– Э-э… По порядку: хорош; не знаю; да.

– Ответ настоящего писателя.

Я рассмеялась.

– Извини. Дело в том… Ладно, хорошо. Кое-что произошло за эти выходные.

– Продолжай.

Возможно, сработала темнота, иллюзия анонимности; вкупе с ночной тишиной они подготавливают почву для исповеди. А может, раз я до этого раздразнила воображение Пэдди секретом Милы, а потом обломала, то теперь почувствовала, что должна одарить другой жемчужиной доверия. А скорее всего, мне просто нужно было выговориться. Короче, каковы бы ни были причины, я все вывалила. Я рассказала, что хочу быть девушкой Генри еще с шестнадцати лет, что Генри сказал Дилу, что любит меня, и что это слишком здорово, чтобы быть правдой, а тут еще прошлая ночь.

– Стоп, – прервал наконец свое молчание Пэдди, когда я добралась до последнего пункта моей исповеди. – Ты и Дил?

– Я знаю, знаю. Гадость.

– Ну, я так полагаю, рано или поздно этому суждено было случиться. По крайней мере, одной проблемой меньше.

– Что?

– Ой, да перестань, дорогуша. Мы с Джесс были убеждены, что вы переспите, еще в прошлом году после июньского фестиваля. А вспомни тот скандальный Хэллоуин, когда он вырубил парня, который лапал тебя. Да мы уже несколько лет делаем ставки на вас.

– Прости, ты это о чем?

– Детка, неужели ты думаешь, что ты единственная, кто наслаждается словесным препарированием наших друзей, когда их нет рядом?

– Никому не говори, – взмолилась я.

– Не буду.

– Серьезно. Никто не должен знать. Возможно, у нас с Генри что-нибудь получится, я не хочу все испортить.

– Я унесу это с собой в могилу, – заверил Пэдди, нащупал мою руку под одеялом и сжал ее. – Хотя вообще-то склонность к саморазрушению не в твоем характере, – добавил он, источая сарказм.

– Ха-ха-ха, – только и смогла ответить я.

Вскоре Пэдди уснул. А я лежала и слушала, как он дышит, и мне казалось, что это длилось очень и очень долго.

8

Жара раскаляла город. Горожане переоделись в футболки. В автобусах окна не закрывались. Напитки до обеда, напитки после обеда, затем кофе с ванильными канноли в итальянском баре, неоновые лампы подсвечивают потный лоск наших тел. Домой только пешком, ведь так здорово пройтись на воздухе. Подростки, слоняющиеся по улицам в предвкушении близящихся летних каникул. Манящая таинственность частных сквериков: мы перелезаем через кованую ограду и пробираемся внутрь. Примостившись под рододендронами, пускаем по кругу косячок, сквозь гигантские бутоны растения к нам просачивается свет от фонарного столба. Мила смеется. Новая татуировка Джесс улыбается мне в полумраке – усатая морда леопарда с укоризненным и умным взглядом, как у хозяйки.

Я, как наркоман, подсела на встречи с Генри, и хотя они становились все более частыми, все равно оставались такими же непредсказуемыми, как результат брошенных игральных костей. Случалась неделя, когда после свидания в понедельник он писал мне во вторник на работу, сможем ли мы снова встретиться вечером; зато потом следующая неделя проходила, и от него не было ни слуху ни духу. Отнюдь не расстраиваясь от такой эмоциональной болтанки, я все же была у него на крючке. Я уверилась, что он может в любой день признаться мне в любви. Это стало моей потребностью – услышать от него эти слова. Потому что, когда он их скажет, я буду точно знать глубину своих собственных чувств, которые теперь бушевали во мне с такой силой, что унять их было просто невозможно.

С нами случались до боли кинематографичные моменты: вот мы, застигнутые дождем, укрываемся под платаном; вот между нами пробегает наэлектризованный перекрестный взгляд, возникший за совершенно незначительным занятием; вот мы держимся за руки, сидя на заднем сиденье такси. И я постоянно всматривалась в Генри, впиваясь глазами в прекрасные черты лица, думая лишь об одном: ну, скажи, скажи, скажи.

Мои утренние часы перед работой, которые я раньше посвящала сочинительству (или, по крайней мере, проходившие с пользой: либо творческой, либо бытовой), постепенно деградировали в тупое лежание на кровати, похмельную маету и завтраки в ближайшей забегаловке со следами вечернего макияжа под глазами.

И вот утреннее пробуждение в кровати Джесс – отутюженное постельное белье, запах лаванды. Еще полусонная, я чуть пошевелилась, и этого хватило, чтобы понять – головной боли, похоже, нет, но вот тошнота тут же стала угрожающе расползаться по моим внутренностям. Но ничего фатального, с чем не справилась бы пара лишних часов сна. Джесс, как всегда, уже была на ногах. Мила, скорее всего, спала в соседней комнате. И вдруг взвыл пылесос. Возможно, Джесс просто просыпала немного кофе, и сейчас пытка закончится. Но она не заканчивалась.

– Доброе утро, детка! – крикнула я, выскочив босиком в коридор.

Джесс при полном параде, стоя на четвереньках, пылесосила пылевой насадкой стык между ковром и стеной. Глянув на меня, она выпалила:

– Блядь! Извини, мама уже на подходе, – и впилась взглядом в плинтус.

– Ой, жопа!

– Знаю. Совсем забыла про нее.

– Черт. Мне уйти?

– Нет, нет, оставайся. Она будет рада видеть тебя.

– Хорошо. Одолжи тогда что-нибудь надеть, а то у меня только вчерашнее платье.