Неизвестный – Последний приют (страница 5)

– Э… эй?! – вырвалось у него, больше похожее на захлёб, на предсмертный стон, чем на человеческий оклик.

Фигура замерла. Резко, как по команде. Пыль начала оседать. Она стояла теперь лицом к нему, хотя черт лица разглядеть было невозможно – лишь смутный, неясный силуэт в лунной мгле. Несколько томительных секунд тишины, нарушаемой только свистом ветра в ушах. Потом… медленно, очень медленно, как марионетка на невидимых нитях, фигура подняла руку. Не для приветствия. Рука была вытянута вперёд, указательный палец направлен – не на Леона, а сквозь него. Куда-то вглубь самой комнаты. Жест был неумолимым, как приговор.

Холодный укол предчувствия пронзил сердце смотрящего острее ветра. Он безропотно повиновался жесту. Медленно, скрипя позвонками, он обернулся.

В углу комнаты.

Там, где секунду назад зияла лишь пустота, сгущенная тень от комода…

Теперь стояла Она.

Анна.

Та самая, что являлась ему в кошмарах, мучительных и неотвратимых. Но теперь она была не сном. Она была здесь. Вода. Её светлое платье – то самое платье – было промокшим насквозь. Тёмным, тяжёлым, прилипшим к телу. С неё буквально лило.       Прозрачные струйки, тёмные пятна на ткани… Вода капала с кончиков её тёмных волос, с пальцев рук, свисавших как плети, стекала по складкам платья и падала на пыльные половицы с тихим, мерзким плюханьем… плюх… плюх.... Уже образовывалась небольшая, но растущая лужа, чёрное зеркало на полу, отражавшее тусклый свет лампы и жуткую фигуру.

Лицо Анны было бледным, как лунный свет за окном, глаза – огромными, тёмными, бездонными колодцами. И её губы. Её бледные, чуть синюшные губы – шевелились. Не смыкаясь. Беззвучно. Формируя слова, которые Леон услышал не ушами, а где-то внутри черепа, холодным эхом:

«Там… где кончаются карты...»

Фраза повисла в ледяном воздухе комнаты, смешавшись со звуком капель и завыванием ветра, который теперь казался торжествующим рёвом. Леон стоял, пригвождённый к месту, между распахнутым в ночь окном, где замерла фигура-указатель, и мокрым призраком в углу, провозглашавшим конец всех известных ему миров. Карты – его личные, Себастьяна, всего человечества – обрывались здесь. В номере 7 отеля «Последний Приют». У края лужи, растущей из платья мёртвой девушки.

– Анна? – имя сорвалось с его губ едва слышным шёпотом, больше похожим на хрип выброшенного на берег утопающего.

Его разум метнулся, пытаясь нащупать хоть какую-то опору в этом безумии. Призрак? Но призраки не пахнут тиной и стоячей водой.

Галлюцинация? Слишком реальны были леденящий воздух и тяжесть её присутствия.

Посланница? Но откуда? Из каких глубин забвения или… Вечности?

Что бы это ни было, бессилие и отчаяние сменились неудержимым порывом. Он шагнул вперед. Босые ступни ощутили леденящую сырость пола. Капли, падавшие с её вытянутых пальцев, не просто создавали лужи. Они оставляли на пыльном дереве сложные, быстро растущие узоры – тёмные острова, разделённые тонкими проливами. Целый архипелаг её горя и боли, материализованная на полу комнаты №7.

– Почему ты не сжёг их? – Голос, безусловно был её.

Узнаваемый до мурашек. Тот самый, что звучал и в смехе, и в шёпоте. Но исходил он не из дрожащих губ этой сущности. Он звучал из тёмного угла за комодом, из щели под дверью, из самого скрипучего паркета, из вихря за окном – из всех углов комнаты и отеля сразу, сливаясь в один пронзительный хор скорби и укора.

– Письма. Все эти письма. Карты наших поездок… – Голос дрогнул, и капли с её пальцев участились. – Даже ту проклятую фотографию на пляже… Ты носишь их с собой. Как святыни? Нет. – Её голос стал, ледяным и безжалостным: – Ты носишь смерть как компас. Она твой единственный ориентир.

Леон содрогнулся. Слова били в саму суть его существа, обнажая гниющую рану, которую он так тщательно скрывал даже от самого себя.

– Я не могу… – выдохнул он, голос его сломался. – Просто… взять и сжечь… всё… Это же… ты…

Её фигура содрогнулась, как будто пронзённая невидимым ветром. Контуры стали расплываться, мерцать, как пламя свечи на сквозняке. В тех самых глазах, огромных и бездонных мелькнуло нечто нечитаемое: то ли бесконечная жалость, то ли горькое разочарование.

– Ты боишься! Ты веришь, что забыть боль – значит забыть меня? Что если боль уйдёт, от меня не останется ничего? Ни следа? – В её голосе, звучавшем теперь только из её дрожащих губ, слышалась невыносимая усталость вечности. – Так ты превращаешь нашу любовь… в мавзолей. Из страха.

Она сделала неуверенный шаг вперёд. Ледяное сияние, исходившее от неё, стало невыносимым. Мокрая, тяжёлая рука медленно поднялась. Леон не отпрянул. Он замер, парализованный ужасом и странным, мучительным желанием прикосновения – даже такого. Её пальцы, холодные как глубины океана, коснулись его лба.

Холод. Не просто холод, а абсолютный ноль. Ледяная игла вонзилась сквозь кожу, плоть, череп, прямо в мозг. Онемение пронзило всё тело, вытесняя воздух из лёгких. Зубы застучали мелкой дрожью.

– Послушай… – её шёпот был теперь внутри его черепа, вибрируя в заледеневших костях. – Есть места… за границами понимания. Где карты твоего разума, карты всего человеческого знания… бессильны. Они рвутся там также легко, как паутина. – Её взгляд, казалось, проникал сквозь стены отеля, в самую глубь ночи. – Там дороги не чертят циркулем. Их рисует… ветер. Слепой, свободный, неумолимый. И компас там… – её пальцы дрогнули на его лбу, усиливая ледяное жжение, – …твой компас смерти… он покажет только одно направление. В пропасть. Где…

Фраза оборвалась. Её форма задрожала с новой силой, стала прозрачной, как дым над водой. Капли перестали падать. Архипелаг на полу начал медленно бледнеть, впитываясь в дерево. Холод от её прикосновения оставался, как клеймо, но сама Анна растворялась в воздухе комнаты, унося с собой конец фразы и оставляя Леона стоять в ледяном одиночестве на берегу исчезающих островов его горя.

Тройной стук в дверь. Он разнёс вдребезги архипелаг луж на полу, растворил в ничто Анну, её пронизывающий до костей холод, её взгляд, полный немого укора. Леон стоял посреди внезапно оглушительной реальности комнаты, тело сотрясала мелкая дрожь, будто под кожей бегали стаи ледяных муравьев. Лоб пылал – не жаром, а именно жгучим холодом того призрачного касания, словно на него навеки лёг отпечаток чужой, нечеловеческой плоти. Сердце бешено колотилось в грудиной клетке, отчаянная птица, бьющаяся о прутья. Каждый удар отдавался в висках, в горле пересохло.

Дверь, скрипнув старыми костями, отворилась. На пороге, как материализовавшаяся из полумрака коридора тень, стоял Себастьян. В его безупречно выверенных, почти церемониальных движениях была пугающая предопределённость. В руках он держал потускневший медный поднос – реликвию, казалось, вынутую из витрины музея забытых эпох. На нем одиноко стояла фарфоровая чашка, тонкая, почти прозрачная. От неё поднимался пар, несущий с собой терпкую горечь полыни и что-то неуловимо древнее, пыльное – запах запертых архивов, рассыпающихся от времени манускриптов, покрытых паутиной веков. Его глаза неотразимо проницательные, скользнули по Леону, но не задержались на его бледном лице или дрожащих руках. Они видели самую сердцевину только что пережитого кошмара, читали остатки видения на его измождённой сетчатке.

– Полагаю вас ветер будил? – спросил Себастьян. Голос его был ровным, гладким, как вода в заброшенном колодце, куда давно не падал солнечный луч. Ни тени волнения. – Он сегодня… особенный. Игривый до беспокойства. Шныряет по щелям, стучится в ставни, шепчет чужие имена на забытых наречиях. Будто ищет кого-то или что-то.

Леон, все ещё пытаясь вдохнуть полной грудью, машинально провёл ладонью по лицу. Кожа была влажной, холодной от пота, липкой. А на лбу чувствовался тот самый шрам холода, пульсирующий призрачной болью. Он лишь кивнул, сжав челюсти. Слова застряли где-то в горле, склеенные страхом и непониманием. Взгляд его, блуждающий, наткнулся на книгу. Старый, потрепанный томик Чорана, лежавший на потертом комоде. Рядом с ним лежал тот самый компас. Луч утреннего солнца, пробившийся сквозь завесу пыли на окне, выхватил его.Леон увидел: стрелка не просто дрожала. Она бешено вращалась, описывая безумные круги, будто попав в водоворот невидимых магнитных бурь, терзающих самую ткань реальности в этой комнате.

– Кто… – голос Леона сорвался, хриплый, надтреснутый. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как холодный ожог на лбу пульсирует в такт безумному танцу компаса. – Кто живет в тринадцатом номере? – выдавил он наконец.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и нелепый, но единственно возможный.

Себастьян с неспешной грацией поставил поднос на комод рядом с книгой. Металл глухо звякнул о дерево, звук был похож на погребальный колокол. Он поправил бархатный лацкан своего безупречного, но явно старинного покроя пиджака, его пальцы двинулись с хищной плавностью.

– Разные гости, – ответил он, и в его интонации зазвучала каменная твёрдость. – Те, кто потерял не дорогу в лесу или на карте. Они потеряли дорогу во времени. Или… – он сделал едва заметную паузу, в его глазах мелькнула тень чего-то древнего и безжалостного, – …или нашли его слишком много. Запасы веков тяжким грузом ложатся на плечи. Иногда они оставляют после себя… эхо. Отзвук шагов в пустом коридоре. Шёпот за стеной, когда за ней никого нет. Или… книги. – Его взгляд скользнул к томику Чорана