Неизвестный – Последний приют (страница 2)
Фигура возникла внезапно, как мираж средь знойных песков сахары. Женщина. Она стояла абсолютно неподвижно, странный островок бездействия в потенциальном потоке людей, которых сейчас впрочем не было. Ни зонта, приподнятого в защиту против небес, ни сумки, прижимаемой к телу для защиты – ничего, что указывало бы на цель или движение. Вернее сказать, зонт у неё был. Жёлтый зонт с какими-то зелёными рисунками, висел на поясе. По причинам, остававшимся для Леона загадкой, женщина не желала его использовать.
Она была подобна статуе, заворожено глядящей в небо. Дождь, тот самый ливень, что смывал расписания и превращал асфальт в бурлящее зеркало, обрушивался на неё с неослабевающей силой. Тяжёлые струи стекали по её тонкому лицу, огибая точённые скулы, собираясь на подбородке и падая вниз. Но на её лице не было ни тени дискомфорта – ни морщин, ни наморщенного носа, ни прищура. Её глаза, широко открытые, смотрели куда-то сквозь дождь и здания, будто наблюдая не за каплями, а за чем-то иным, далёким и невидимым. Казалось, для неё это была не просто вода, а материализация чужих, навсегда утраченных или так и не рождённых мыслей, струящихся по её коже, пытающихся просочиться внутрь.
Её волосы, цвета воронова крыла, тёмные, как самые сокровенные помыслы и деяния самой Нюкты, влажными прядями слиплись на лбу и шее, очерчивая бледность лица. Пальто, явно слишком лёгкое для промозглой осени, висело на ней промокшим насквозь саваном, тяжело облегая фигуру. Ткань впитала воду, потемнела, потеряла форму, но сама женщина стояла прямо, без единой дрожи. Холод, от которого Леон инстинктивно вжался глубже под козырёк, казалось, не имел над ней совершенно никакой власти. Она излучала странное спокойствие, почти оцепенение, будто корни её уходили глубоко в мокрую землю под асфальтом, насыщаясь самой сыростью.
"Она очень похожа на…" – мелькнуло в сознании Леона с внезапной, почти болезненной остротой. Она очень похожа на неё. Анна тоже… любила дождь. Не просто терпела, а именно любила его первозданную мощь, его шум, его запах озона и вздымающейся пыли. Леон вспомнил, как она, едва заслышав первые глухие удары капель по крыше, порывисто вскакивала, лицо озарялось странной радостью. "Дождь! Ура!" – и она выбегала на улицу, подставляя лицо потокам, раскидывая руки, будто обнимая стихию. Они обе, эта незнакомка на площади и Анна из его прошлого, казалось, существовали по одним законам. Они не отгораживались от непогоды, не прятались за стенами и зонтами. Они впускали её. Впускали внутрь себя, глубоко, до самых костей, будто их кожа была не твёрдой границей, отделяющей "я" от мира, а лишь тончайшей, проницаемой мембраной. Мембраной, через которую внешний хаос свободно проникал во внутреннее пространство, смешиваясь с их собственной сутью, растворяя привычные очертания души в бурлящем потоке стихии. Стояла ли эта женщина на грани миров, как Анна тогда? Или она уже перешла её? Вопрос повис в воздухе, смешавшись с гулом дождя и далеким бубнением динамика.
Когда на остановку, шипя тормозами и разбрызгивая грязные веера воды, подкатил старый автобус, женщина вошла первой. Без колебаний, без оглядки, словно это был ожидаемый экипаж для придворной дамы. Леон, стоявший в нескольких шагах, почувствовал внезапный толчок в груди – необъяснимый, гипнотический, иррациональный импульс, сильнее доводов рассудка. За ней. Он искренне не понимал, почему ноги сами понесли его вслед за этой загадочной фигурой в дверь, почему он протянул билет кондуктору, движимый лишь смутным ощущением, что так надо. Что пропустить этот автобус… упустить эту незнакомку – значит пропустить что-то гораздо большее.
Старый "Икарус", лязгая дверьми, словно радушно приветствовал новых пассажиров всем своим потрёпанным естеством: скрипом пружин под тонким слоем дерматина, вытертыми до блеска подлокотниками, и особенно – густым, въедливым запахом сырости и старой плесени, витавшим в воздухе, как дух самого транспортного средства. Запахом времени, вобранным в обивку и пол.
Салон был пуст. Совершенно, абсолютно пуст. Создавалось впечатление, что автобус приехал специально за ними двоими. Женщина выбрала сиденье у окна примерно в середине салона. Леон, после мгновения нерешительности, опустился напротив, через проход. Узкое пространство между ними вдруг показалось бездонным проливом. Он устроился, стараясь не смотреть прямо, но всеми порами ощущая её присутствие. Его обволок тот самый терпкий, манящий аромат – горьковатая полынь, смешанная с запахом мокрой шерсти (быть может её пальто?) и ещё чем-то неуловимо ветряным, напоминающим холодный камень после дождя. Аромат то ли напутствия, то ли предостережения.
За окном мир продолжал размываться. Капли дождя, гонимые ветром и движением автобуса, стекали по стеклу, сливаясь и расходясь, рисуя причудливые, эфемерные узоры. Леон смотрел на них, и ему виделись не просто потёки, а целая географии хаоса: извилистые реки, готовые в любой момент прорвать берега и изменить русло; острые горные хребты, чьи очертания дрожали, будто от подземных толчков, готовые сдвинуться и обрушиться; целые материки, возникающие и исчезающие за одно мановение дворника. Карты мгновения, существующие лишь пока длится этот ливень и это движение.
Тишина в салоне давила, нарушаемая только кряхтением мотора, барабанным шумом дождя по крыше и собственным стуком сердца Леона в ушах. Он почувствовал необходимость нарушить тишину, вернуть хоть каплю привычного порядка слов.
– Вы тоже едете… – начал было он, но голос прозвучал неожиданно громко и чужеродно в этой всеобъемлющей пустоте.
Она повернула голову. Медленно. Капли дождя все ещё цеплялись за её ресницы. И тогда он увидел её глаза при свете тусклых салонных ламп. Цвет был неописуемо странным. Не серый, не голубой, не зелёный. Это было как взгляд на море в тот зловеще затихший миг, когда ветер стих, а волны ещё не начали вздыматься в ярости шторма. Вода, наэлектризованная ожиданием бури, тёмная, глубокая, таящая в своих глубинах неведомую мощь и опасность. Взгляд, который не отражал свет, а, казалось, поглощал его. Полная противоположность глаз Анны. Её тёмно-голубые глаза были подобны непоколебимой морской глади. Иногда Леону даже казалось что они могли заменить собою солнце, ибо в них таился свет, тёплый, ободряюший, понимаюший.
– Куда? – спросила она.
В её голосе не было не единого намёка на грубость, раздражения или даже усталость. Только лёгкое, искреннее удивление, будто Леон спросил о чем-то столь же абсурдном и не имеющем значения, как, например, количество песчинок, прилипших к подошве его ботинка в этот самый миг.
– Разве это так важно?
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и риторический. Леон открыл рот, но ответа не нашлось. "
Он замер. Заворожённо следя, как маленькая сфера воды, искрясь в тусклом свете, ударилась о ткань, мгновенно потеряла форму и начала растекаться. Сначала маленькое тёмное пятнышко, потом – неровный ореол, границы которого медленно, неумолимо расползались по волокнам, впитываясь, исчезая, становясь частью вечной сырости этого дня. Процесс был микроскопическим, но для Леона он казался целой вселенской драмой – рождением, расширением и поглощением. Он не мог и не желал отрывать взгляда.
Тишина в автобусе вновь загустела, стала почти осязаемой, как влажный воздух. За окном уже давно не было ни силуэтов домов, ни далёких огней фонарей, ни очертаний деревьев – только сплошная, непроницаемая стена дождя, сливающая небо и землю в одно серое, бурлящее полотно. Они мчались сквозь водяное ничто. Леон ощущал, как время теряет привычные границы – минуты растягивались в неопределённость. Шум мотора и барабанящий по крыше ливень слились в монотонный гул, гипнотизирующий, как метроном или шум моря.
– Вы часто так путешествуете? – спросил он наконец, голос прозвучал хрипло от долгого молчания. Вопрос повис в сыром воздухе, казался неуместным в этом безвременье.
Она медленно отвела взгляд от окна, вернее, от того водяного небытия за ним. Но Леон с абсолютной ясностью понял – она смотрела не на дождь. Её взгляд был направлен куда-то вглубь или сквозь эту серую пелену, в невидимые дали.
– Это не путешествие, – ответила она тихо, но отчётливо.– Путешествие подразумевает прямой маршрут от точки “А”, до точки “Б”. Конечный пункт назначения. Строгую карту, если так можно сказать. – Она слегка покачала головой, и капли, застрявшие в её тёмных волосах, сверкнули. – Когда идешь туда, куда смотрят глаза, когда позволяешь ногам нести тебя туда, куда они ступают в этот миг… ты уже не путешественник. Ты становишься самим этим взглядом. Самим ветром. Ничего больше.
Леон почувствовал, как комок подступает к горлу. Он хотел спросить её имя. Простое, человеческое слово, чтобы привязать этот неуловимый свободный образ к чему-то совершенно конкретному, земному. Но что-то внутри – глубокая, животная осторожность или внезапное понимание кощунственности такого вопроса – сжало его горло. Вместо слов он потянулся во внутренний карман, достал блокнот. Тот самый, с лунными кратерами на первой странице. Открыл его на чистом листе. Взял остро заточенный карандаш. Но он не стал рисовать карту. Его рука водила по бумаге почти бесцельно, рождая не горы и долины, а просто линии. Извилистые, ломаные, текучие. Реки, не имеющие названия, истоков или устья. Горные хребты без вершин и подножий, лишь абрис напряжения земной коры. Это была не география, а сейсмограмма текущего момента, карта внутреннего ландшафта замешательства и странного покоя.