Найо Марш – Свет гаснет (страница 52)

Он пожелал встретиться с Аллейном, но ему сказали, что Аллейн и Фокс ушли. Куда? Никто не знал.

Наконец Перегрин прервал прослушивание Рэнги и сказал, что он не может пустить Гастона в зал, пока они работают. Что ему нужно?

— Мой клейдеамор, — пророкотал тот. — Сколько еще я должен это говорить? Вы идиот? Неужели вы получили недостаточно доказательств того, что он может сделать, если его коснется непосвященная рука? Это моя вина, — кричал он. — Я позволил использовать его в этой кровавой пьесе. Я освободил его силу. Вам нужно лишь изучить его историю, чтобы понять…

— Гастон! Хватит! Мы заняты, и нас это не касается. У нас нет времени слушать ваши гневные речи, и в мою сферу деятельности не входит истребование этого предмета назад. В любом случае мне бы его не отдали. Будьте добры, уймитесь. Оружие находится в полной безопасности под присмотром полиции, и вам его вернут в должное время.

— В безопасности?! — вскричал Гастон, тревожно размахивая руками. — В безопасности?! Вы меня с ума сведете.

— Этого недолго ждать, — заметил великолепный голос в задних рядах.

— Кто высказал это отвратительное замечание?

— Я, — сказал Баррабелл. — По-моему, вас вполне можно признать невменяемым. В любом нормально управляемом государстве…

— Замолчите оба! — закричал Перегрин. — Господи боже, разве нам мало всего досталось?! Если вы двое не можете замолчать, то по крайней мере идите туда, где вас не будет слышно, и продолжайте спорить на улице!

— Я подниму этот вопрос в профсоюзе. Меня уже не в первый раз оскорбляют в этом театре…

— …мой клейдеамор. Я умоляю вас подумать о том…

— Гастон! Отвечайте: вы пришли на прослушивание? Да или нет?

— Я… Нет.

— Баррабелл, вы пришли на прослушивание?

— Да. Но теперь я вижу, что это было напрасно.

— В таком случае ни у одного из вас нет права здесь находиться. Я должен попросить вас обоих уйти. Уйдите оба, бога ради.

Открылись двери в фойе, и голос Уинти Морриса произнес:

— О, простите. Я не знал…

— Мистер Моррис, подождите! Мне нужно с вами поговорить. Мой клейдеамор, мистер Моррис! Пожалуйста!

Гастон заторопился по проходу и вышел в фойе. Двери качнулись, и его голос превратился в отдаленный гул.

Перегрин сказал:

— Мне очень жаль, Рэнги. Мы продолжим, когда я улажу этот идиотский вопрос. — Он взял Баррабелла под локоть и отвел его в сторонку. — Брюс, дорогой мой, — сказал он, заставив свой голос звучать с теплотой, которой он на самом деле не чувствовал. — Аллейн рассказал мне о вашей трагедии. Я вам очень, очень сочувствую. Но я должен спросить вас вот о чем: вы не думаете, что, работая в одной труппе с Уильямом, вы будете очень несчастны? Я думаю, что так и будет. Я…

Баррабелл смертельно побледнел и уставился на Перегрина.

— Ах ты крыса, — сказал он, развернулся, схватил чемодан и ушел из театра.

— Фух! — выдохнул Перегрин. — Ладно, Рэнги. Продолжим прослушивание.

Глава 9. Конец

К утру понедельника в театре почти не осталось следов «Макбета». Блоки декораций, казавшиеся из зала монолитными, но на самом деле беззвучно вращавшиеся, чтобы показывать разную обстановку, разобрали и прислонили к стенам. Скелет сняли с виселицы и унесли в комнату для хранения реквизита, оставив на нем его неприглядные лохмотья. Каждый дюйм сцены тщательно вымыли, и теперь она пахла дезинфицирующим средством. В вестибюле старые афиши «Макбета» заменили на рекламу новой пьесы; из огромных рам в фойе вынули фотографии актеров. Фотографию Макбета в полный рост свернули и убрали в картонный футляр, который спустили в подвал. В книжном киоске убрали в коробки большую часть того, что стояло на витрине; программки рассовали по мусорным мешкам.

Раз, два, продано, подумал маленький Уинтер Моррис. Это была прекрасная постановка.

Гримерные стояли пустые и чисто вымытые — все, кроме гримерной главной звезды, которая оставалась запертой и нетронутой (если не считать визита полиции) с тех пор, как сэр Дугал Макдугал вышел из нее в последний раз. Его адвокаты уведомили театр о том, что пришлют людей, чтобы забрать его вещи. Табличку с его именем с двери сняли.

Первая репетиция новой пьесы была назначена на утро вторника. Актеры взяли выходной, чтобы справиться с отсроченным шоком. Нина в своей крохотной квартирке говорила себе, что пагубная сила «Макбета» теперь удовлетворена, и дала себе торжественное обещание не говорить о пьесе в театре. Она, разумеется, была очень расстроена, и ей страшно хотелось узнать, кто совершил убийство, но она по-прежнему придерживалась своих суеверий и была даже немного взволнована тем, что оказалась настолько права в своих заявлениях. У них не осталось никаких аргументов, торжествующе думала она.

Саймон Мортен позвонил Мэгги Мэннеринг и пригласил ее пообедать вместе в «Парике и Поросенке». Она согласилась и предложила ему зайти за ней пораньше, чтобы они могли поговорить наедине. Он пришел к полудню.

— Мэгги, — сказал он, взяв ее за руки, — я хотел спросить тебя вчера, но ты была такой отстраненной, дорогая. Я подумал, что, может быть… Я не знал, что ты думаешь, и я даже решил, что у тебя есть сомнения на мой счет. И я подумал, что лучше так или иначе это выяснить. И вот… я здесь.

Мэгги пристально посмотрела на него.

— Ты хочешь сказать, ты думал, будто я решу, что ты мог обезглавить Дугала? Ты об этом?

— Ну, я понимаю, что это глупо, но… да. Не смейся надо мной, Мэгги, пожалуйста. Я страшно измучился.

— Постараюсь не смеяться, — сказала она. — И уверена, что ты действительно измучился. Но почему? С чего бы мне думать, что ты это сделал? Какой у тебя мог быть для этого мотив?

— Ты даже не заметила?

— Чего я даже не заметила?

— Я ужасно ревнив, — тихо сказал он, сильно покраснев. — А ты так хорошо играла с ним сексуальность. Смотреть на тебя и слушать это… Я… Прости.

— А теперь послушай меня, Саймон, — энергично сказала Мэгги. — Мы оба будем играть в «Перчатке». По пьесе я буду тебя мучить, но мы не будем смешивать театр и реальную жизнь, иначе все пойдет не так. Зрители почувствуют, что в драматическую реальность вторгается иная, и им будет неловко. Разве не так?

— Да, я знаю, как ты относишься к маске, которую носит актер.

— Да, так и есть. И мы снимаем эту маску на свой страх и риск. Верно?

— Да.

— Дружба? — спросила она, протягивая руку.

— Ладно, дружба, — сказал он и протянул свою.

— А теперь мы можем пойти и невинно пообедать, — сказала Мэгги. — Пойдем. Впервые после того, как это случилось, я нервничаю. Поговорим о влюбленном Шекспире.

И они отправились в «Парик и Поросенок».

Ко всеобщему облегчению, Гастон удалился в свое жилище — предположительно, чтобы зализать свои никому не понятные раны. Вечером в понедельник он возобновил свои нападки на Скотленд-Ярд. Мистера Фокса позвали к телефону, переключенному на кабинет Аллейна.

— Алло? — сказал он.

— Прежде всего, — загрохотал несдержанный Гастон, — я сообщил, что желаю поговорить со старшим суперинтендантом Аллейном. Вы не похожи на старшего суперинтенданта.

— Это его кабинет, сэр, но я не старший суперинтендант. Он не может подойти к телефону и поручил мне говорить от его имени. В чем заключается ваша проблема, сэр?

— Проблема не заключается. Она существует. Я требую, повторяю: требую немедленного возвращения моего клейдеамора под охраной вооруженной полиции по моему личному адресу. Сегодня вечером. Сейчас же.

— Если вы минутку подождете, сэр, я напишу об этом записку и оставлю ее на видном месте на столе старшего суперинтенданта.

Фокс прикрыл огромной ладонью трубку и сказал:

— Сирс.

— Я так и понял.

— Ну вот и приехали, сэр. Что ему ответить?

— Вот тебе и на, приятель…

— Прошу прощения, сэр?

За потоком оскорблений — по крайней мере, это звучало как оскорбления — последовала мертвая тишина, а потом высокий женский голос сказал:

— Хозяину нехорошо, пожалуйста. Спасибо. Добрый вечер.

И телефон отключился.

— Его экономка-китаянка, — сказал Аллейн.

В понедельник сыновья Джея должны были возвращаться в школу после каникул. Полный достоинства Криспин уехал поездом в компании нескольких ровесников, кучи шумных мальчишек помладше и небольшой группы бледных новичков. Робин и Ричард вели себя с той эксцентричностью, которой все в доме уже привыкли от них ожидать в таких случаях. Перегрин, придя домой на обед, обнаружил, что фигурка крестоносца все еще лежит у него в кармане.

— Я про тебя забыл, — сказал он и вынул ее. — Твой меч немного продырявил мне карман.