Найо Марш – Свет гаснет (страница 29)
— В туалет, — скромно сказала она. — Я слышала, как открылась и закрылась дверь.
— А, да. А позже?
— Дайте подумать. Нет, кроме этого, не было другого времени, когда кабинет был пуст и не заперт. Стойте!
— Да, миссис Абрамс?
— Я вставила лист писчей бумаги в эту маленькую машинку, на случай если вы захотите что-нибудь продиктовать.
— И?
— Вам это не понадобилось. И листка в ней сейчас нет. Как странно.
— Да, очень.
Некоторое время он обдумывал услышанное, а затем сказал:
— Миссис Абрамс, память у вас исключительная. Я правильно понимаю, что единственное время, когда это могли сделать — это когда я вышел из кабинета по крайней мере на пять минут? А разве вы не услышали бы звук печатающей машинки?
— Я сама печатала на машинке в своем кабинете, мистер Моррис. Нет.
— А время?
— Я слышала Биг-Бен.
— Спасибо. Большое спасибо, — сказал он.
Он медлил, с сомнением глядя на миссис Абрамс.
— Премного вам обязан. Благодарю вас, миссис Абрамс.
— Вам спасибо, мистер Моррис.
Она вышла и закрыла за собой дверь. Интересно, подумала она, почему он не сказал мне, что это было за послание.
По другую сторону двери он подумал: я хотел было сказать ей, но… Нет. Чем меньше людей в курсе, тем лучше.
Он сидел за столом, старательно и спокойно обдумывая это неприятное событие. Он был не в курсе предыдущих случаев — несчастного случая с Перегрином, головы в комнате короля, головы на блюде, крысы в кошелке Рэнги. Они были не по его части. Ему не с чем было связать это послание. Сын убийцы в труппе! Абсурд, подумал он. Какого убийцы? Какой сын?
Он снова подумал о деле Харкорта-Смита. Он вспомнил, какую сенсацию газеты раздули из того, что его жена понятия не имела о второй стороне личности мужа, и что у него есть маленький сын шести лет.
Это наш Уильям, подумал он. Разрази меня гром, это ведь к нашему Уильяму подбираются. После некоторого смятения он решил: не стану ничего делать. Ситуация, конечно, неудобная, но пьеса должна идти в театре какое-то время, а до тех пор лучше не вмешиваться. И даже тогда. Я не знаю, кто это напечатал, и не хочу знать. Пока что.
Он посмотрел в календарь. 23 апреля было обведено аккуратным красным кружком. День рождения Шекспира и день премьеры. Осталась всего неделя, подумал он.
Он не был набожным, но в какой-то момент поймал себя на мысли о том, как успокаивающе действуют религиозные амулеты и пожалел, что ему не дано испытать это чувство.
Глава 5. Пятая неделя
Дни, предшествующие премьере, казались короткими и темными. Не было никаких катастроф или неудач — все лишь чувствовали, как стремительно летит время. Актеры приезжали на репетиции рано. Некоторые из тех, кого не вызывали на репетицию, приходили к последним сценам и наблюдали за ними пристально и напряженно.
Первая из двух генеральных репетиций, бывшая на самом деле технической, продолжалась весь день, постоянно прерываясь для отладки освещения и спецэффектов. Администрация заказала для всех обед, который сервировали в репетиционном зале: суп, холодные мясные блюда, картофель в мундире, салат и кофе. Некоторые актеры ели там, когда у них выдавалась такая возможность. Другие — например, Мэгги — не ели вообще.
В репетиционном зале лежал и весь реквизит для пира: кабанья голова с яблоком в зубах и стеклянными глазами; пластиковые куры; супница, которая будет источать пар, когда с нее снимут крышку. Перегрин заглянул под крышки всех блюд; все было в порядке — содержимое каждого было приклеено к дну. Отдельно стояли кувшины с вином, кубки и огромный канделябр в центре стола.
Остановки для изменения освещения были бесконечными. Диалог. Остановка.
— Поймай их в луч, когда они движутся
У каждой ведьмы в складках одежды был спрятан крошечный голубой фонарик. Они включали их, когда с ними говорил Макбет. Их нужно было крепко пришить и направить им точно в лицо.
Какое-то время все шло как по маслу, но все ощущали тревогу и напряжение. Однако в конце концов, это было нормально. Актеры играли «внутри себя», или почти так. Их постоянно прерывали. Напряжение было очень сильным. Театр был полон чудесных, но зловещих звуков. В воздухе висела угроза.
Вечернее прибытие в замок Макбета было последней сценой, происходящей при дневном свете. Освещение в ней было изысканным, мягким и спокойным. Прекрасный голос Банко говорил:
С этого момента наступала ночь, ибо рассвет после убийства был поздним и едва заметным, а перед убийством Банко царят сумерки.
Банко убивают.
После пира Макбет с женой остаются наедине — зритель в последний раз видит их так, и
Когда Макбет вновь появляется, он постарел, он растрепан, полубезумен и покинут всеми, кроме тех немногих, которые не могут от него сбежать. Дугал Макдугал будет великолепен на премьере. Сейчас он играл эти последние страшные сцены гораздо умереннее, чем это требовалось для спектакля, но все движения души героя были видны. Он был как раненое животное, еще способное скалить зубы и огрызаться.
Короткая сцена, в которой старый Сивард говорит последние безжалостные слова о смерти сына, а затем появляется Макдуф, а позади него — Сейтон, несущий голову Макбета на острие меча.
Малькольма, стоящего наверху лестницы среди своих солдат, освещает заходящее солнце. Они поворачиваются и видят голову.
— Да здравствует…! — кричат солдаты, избегая последних слов. Суеверные, думал Перегрин.
— Занавес, — сказал он. — Но не опускайте его сейчас. Подождите. Спасибо. Свет. Я думаю, он слишком яркий в конце. Слишком розовый. Можешь дать что-то менее очевидное? Светло-желтый, может быть. Нет слишком ярко. «Уходят в закат» — понимаешь, о чем я? Да, вот так. Садитесь все. Принесите стулья. Я не задержу актеров надолго. Садитесь.
Он прошелся по пьесе.
— Ведьмы, вы все должны поднять руки, когда прыгаете. Теперь детали. Ничего особо важного, кроме ухода призрака Банко. Вы были слишком близко к Ленноксу. Ваша накидка шевелилась от сквозняка.
— А можно оставить проход пошире? — спросил Банко.
— Можно, — сказал Леннокс. — Извини.
— Хорошо. Есть еще вопросы?
Как и следовало ожидать, вопрос был у Банко. Его сцена с Флинсом и Макбетом. Свет.
— Он кажется ненастоящим. Я должен войти в него.
— Пройди чуть дальше, когда появишься. Тебе ведь ничто не мешает?
— Он кажется ненастоящим.
— У меня не сложилось такого впечатления, — твердо сказал Перегрин. — Еще вопросы?
Заговорил своим высоким голосом Уильям.
— Когда меня закалывают, — сказал он, — я вроде как держусь за рану, а потом падаю. А можно убийца поймает меня прежде, чем я упаду?
— Конечно, — сказал Перегрин. — Так и должно быть.
— Простите, — сказал убийца. — Я опоздал и упустил момент.
Они продвигались все дальше, обращая внимание на детали, выверяя каждое движение и паузу, каждое изменение темпа пьесы, ведущее к кульминационной линии. Перегрин потратил три четверти часа на сцену с котлом. Он попросил всех актеров шепотом повторять по кругу ритмичный и монотонный напев:
Наконец вопросов больше не осталось. Перегрин поблагодарил их и сказал:
— Завтра в то же время. И надеюсь, без остановок. Вы проявили большое терпение. Спасибо вам всем, и спокойной ночи.
Но на следующий день пьесу все равно пришлось останавливать. Во время последней генеральной репетиции произошло несколько технических неполадок, связанных главным образом со светом. Все проблемы устранили. Перегрин обратился к актерам:
— Приберегите кое-что про запас. Не стремитесь взять все высоты. Играйте в пределах своих возможностей. Сохраните энергию и совершенство игры до представления. Не истощайте себя.
Они его послушались, но случилась и парочка ужасных моментов.
Леннокс пропустил свой выход и появился с таким видом, как будто за ним гонится сам дьявол.
Дункан забыл слова, суфлеру пришлось ему подсказывать, но он очень медленно возвращался к нормальной игре. Нина Гэйторн и вовсе замолчала и стояла пораженная ужасом. Уильям не стал ждать и произнес свою реплику:
— Это был приступ сценического страха, — сказала она, когда они ушли со сцены. — Я не понимала, где я и что говорю. Ох уж эта пьеса. Эта пьеса…