Найо Марш – Роковая ошибка (страница 17)
– Вы уже виделись с Прунеллой? Ее дочерью?
– Еще нет. Я читал ее показания. После вас как раз собираюсь заехать к ней. Не знаете, она дома?
– Должна быть. Но она часто ездит в Лондон.
– Кто остается в доме в ее отсутствие?
– Миссис Джим Джоббин. Приходящая прислуга. Сегодня как раз ее утро в Квинтерне.
– Кто-нибудь еще?
Черт, подумала Верити, ну вот, приехали, а вслух сказала:
– Я точно не знаю. Ах да, сегодня там еще рабочий день садовника.
– Да-да, садовник.
– Так вы знаете о завещании?
– Мистер Рэттисбон рассказал мне о нем. Мы с ним давние знакомые. Позвольте вернуться к тому дню, о котором мы говорили. Значит, вы обсуждали помолвку мисс Фостер с ее матерью?
– Да. Я пыталась уговорить ее примириться с ней.
– Преуспели?
– Не слишком. Но она согласилась повидаться с молодыми людьми. А могу я спросить… они нашли… патологоанатом нашел какие-то… признаки болезни?
– Опираясь на свидетельство доктора Филд-Инниса, патологоанатом предполагает, что у нее могла быть болезнь Паркинсона.
– Если она об этом узнала, – сказала Верити, – это могло все изменить. Если бы ей сказали… Но доктор Филд-Иннис ей ничего не говорил.
– А доктор Шрамм, очевидно, и диагноза такого не ставил.
Рано или поздно это должно было случиться. Вот и прозвучало его имя.
– Вы знакомы с доктором Шраммом? – непринужденно спросил Аллейн.
– Да.
– Хорошо его знаете?
– Нет. Я знала его очень давно, но мы надолго совершенно потеряли друг друга из виду.
– А недавно вы его видели?
– Мы встретились один раз на званом ужине несколько месяцев тому назад. В Мардлинге – поместье, принадлежащем мистеру Николасу Маркосу. Кстати, это с его сыном помолвилась Прунелла.
– Тот самый миллионер Маркос?
– Миллионер ли он, я не знаю. Хотя он производит впечатление чрезвычайно богатого человека.
– Миллионер, коллекционирующий живопись, – подсказал Аллейн, – если это вам о чем-то говорит.
– Да, он покупает картины. Например, недавно приобрел одну из картин Трой.
– Значит, это он, – сказал Аллейн. – Она назвала ее «Разные наслаждения».
– Но… откуда вы… А, понимаю, вы уже побывали в Мардлинге.
– Нет. Просто художница – моя жена.
– «Все чудесатее и чудесатее»[86], – произнесла Верити после длинной паузы.
– Вам так кажется? Не совсем понимаю – почему.
– Я хотела сказать – как чудесно. Быть женатым на Трой.
– Ну, во всяком случае, нам нравится, – заметил Аллейн. – Но позвольте мне вернуться к нашему делу.
– Конечно, пожалуйста, – ответила Верити, испытав неприятное ощущение под диафрагмой.
– На чем мы остановились?
– Вы спросили меня, знакома ли я с Бейзилом Смитом.
–
– Нужно было сказать Шраммом, – быстро поправилась Верити. – Кажется, Шрамм – девичья фамилия его матери, и кажется, она хотела, чтобы сын носил ее. Что-то подобное он сам говорил.
– Когда это случилось, у вас есть догадки?
– Могу сказать только, что это произошло после того, как мы с ним потеряли друг друга из виду, а это произошло, насколько я помню, в тысяча девятьсот пятьдесят первом году, – ответила Верити, надеясь, что ее ответ прозвучал легко и естественно.
– Как долго была с ним знакома миссис Фостер?
– Не очень долго. Они познакомились на том же званом ужине. Но, – быстро добавила Верити, – она уже много лет время от времени ездила отдохнуть в «Ренклод».
– Тогда как он начал там практиковать только в апреле, – заметил словно бы невзначай Аллейн. – Вам он нравится? Приятный человек?
– Как уже сказала, я виделась с ним всего один раз.
– Но вы знали его прежде.
– Это было… так давно.
– Мне кажется, он вам не слишком нравится, – пробормотал себе под нос Аллейн. – Или, возможно… но это неважно.
– Мистер Аллейн, – произнесла Верити громко, но, к большому своему сожалению, с дрожью в голосе, – я знаю, что было в завещании.
– Я так и думал.
– И, вероятно, мне следует сказать: такое завещание Сибил могла написать и когда угодно в прошлом, если бы находилась в сильно расстроенных чувствах. В состоянии гнева она могла завещать что угодно кому угодно, кто в тот конкретный момент пользовался ее благосклонностью.
– А делала ли она нечто подобное в прошлом, насколько вам известно?
– Вероятно, в прошлом у нее для этого не было достаточно серьезного повода.
– Или она не была так сильно увлечена?
– О, – сказала Верити, – она часто увлекалась. Взять хотя бы это непомерное наследство, которое она оставила Брюсу.
– Брюсу? Ах да. Садовнику. Кажется, она его очень высоко ценила? Преданный и надежный слуга? Так?
– Он прослужил у нее около полугода, мужчина средних лет – весьма напоминает самые сомнительные страницы из Джеймса Барри[87], но Сиб считала, что ей его бог послал.
– Для возделывания ее сада?
– Да. Он и за моим садом ухаживает.
– Восхитительно. Вы в нем тоже души не чаете?
– Нет. Но должна заметить, что со временем он стал нравиться мне больше. Он нянчился с Сибил. Раз в неделю навещал, возил цветы, и я не думаю, что он лебезил перед ней. Полагаю, он просто разыгрывал спектакль, как гид из Эдинбургского замка, проливающий слезы над королевой Марией.
– Никогда не слыхал о сентиментальных гидах по Эдинбургскому замку.
– Они несут чепуху. Когда не клеймят Вильгельма и Марию, они подбираются к вам все ближе и ближе, у них в глазах стоят слезы, и они оплакивают несчастную судьбу Марии, королевы Шотландии. Конечно, может, мне просто не повезло. Брюс по сравнению с ними гораздо менее разговорчив. Он немного перебарщивает, изображая любовь к природе, но, вполне возможно, лишь потому, что его работодатели именно этого от него ждут. А вообще-то он
– И он навещал миссис Фостер в «Ренклоде»?