Найо Марш – Фотофиниш (страница 7)
Выполнив свой долг хозяина и познакомив между собой гостей, мистер Реес удержал подле себя Аллейна, проследил, чтобы ему налили выпить, отвел его в сторонку и, как заключила Трой по изменившемуся и ставшему очень внимательным выражению его лица, завел с ним серьезный разговор.
— У вас был очень длинный день, миссис Аллейн, — сказал синьор Латтьенцо с сильным итальянским акцентом. — Чувствуете ли вы, что все сигналы времени, — тут он быстро повращал пухлыми руками, — совершенно перемешались?
— Именно так, — кивнула Трой. — Думаю, это последствия смены часовых поясов.
— Приятно будет лечь в постель?
— Боже, да! — выдохнула она, вынужденная горячо с ним согласиться.
— Идите сюда, садитесь, — синьор Латтьенцо повел художницу к дивану, стоявшему поодаль от того, где расположилась мисс Дэнси. — Вы не должны начинать рисовать, пока не будете готовы, — сказал он. — Не позволяйте им заставлять вас.
— О, надеюсь, завтра я буду готова.
— Я в этом сомневаюсь, а еще больше сомневаюсь в том, что в вашем распоряжении будет ваша модель.
— Почему? — быстро спросила Трой. — Что-нибудь случилось? То есть…
— Случилось? Это зависит от того, как посмотреть. — Он пристально поглядел на нее. Глаза у него были очень живые и блестящие. — Вы, очевидно, не слышали о грандиозном событии. Нет? Тогда я должен сказать вам, что послезавтра вечером мы станем слушателями самого первого представления совершенно новой одноактной оперы. Это будет мировая премьера, — объявил синьор Латтьенцо чрезвычайно сухим тоном. — Что вы об этом думаете?
— Я ошеломлена, — сказала Трой.
— Вы будете еще больше ошеломлены, когда услышите оперу. Вы, конечно, не знаете, кто я.
— Боюсь, мне известно лишь, что ваша фамилия Латтьенцо.
— Так и есть.
— Наверное, мне следовало воскликнуть: «О нет! Неужели
— Вовсе нет. Я скромная личность — педагог по вокалу. Я беру человеческий голос и учу его узнавать самое себя.
— И вы…
— Да, я разобрал на части самый выдающийся вокальный инструмент нашего времени, снова собрал его и, вернул владелице. Я три года работал как лошадь, и наверное, я единственный человек, на которого она обращает хоть какое-то внимание в профессиональном смысле. Мне велено быть здесь, так как она желает, чтобы я впал в восторг от этой оперы.
— А вы ее видели? Или надо говорить «читали»?
Он поднял глаза к потолку и сделал отчаянный жест.
— О боже, — пробормотала Трой.
— Увы, увы, — согласился синьор Латтьенцо.
Интересно, он всегда так неосмотрителен с незнакомцами, подумала художница.
— Вы, разумеется, обратили внимание, — продолжил он, — на светловолосого молодого человека с внешностью средневекового ангела и с выражением душевной муки на лице?
— Да, обратила. У него замечательная голова.
— Задаешься вопросом, какой дьявол вселил в эту голову мысль, будто она может сочинить оперу. И все же, — сказал синьор Латтьенцо, задумчиво глядя на Руперта Бартоломью, — я полагаю, что ужас перед премьерным спектаклем, который, без сомнения, испытывает это бедное дитя, не совсем обычного свойства.
— Нет?
— Нет. Я думаю, он осознал свою ошибку и теперь чувствует себя ужасно.
— Но ведь это чудовищно. Это худшее, что может случиться.
— Значит, такое может произойти и с художником?
— Я думаю, художники еще в процессе работы понимают, что то, что они делают, плохо. Я знаю, что
— Да. Плоха. Тем не менее примерно трижды можно услышать небольшие знаки, которые заставляют сожалеть о том, что ему потакают. Для него ничего не жалеют. Он будет дирижировать.
— А вы говорили с ним? О том, что не так?
— Еще нет. Сначала я позволю ему услышать эту оперу.
— Ох, — запротестовала Трой, — но зачем же?! Зачем ему проходить через это? Почему просто не поговорить и не посоветовать ему отменить представление?
— Во-первых, потому, что Соммита не обратит на это никакого внимания.
— А если бы он отказался?
— Она поглотила его, бедняжку. Он бы не отказался. Она сделала его своим секретарем, аккомпаниатором, композитором, но главное и самое разрушительное — то, что она сделала его своим любовником и поглотила его. Это очень печально, — вздохнул синьор Латтьенцо, и глаза его сверкнули. — Но теперь вы понимаете, — добавил он, — что я имею в виду, когда говорю, что Ла Соммита будет слишком
— Пожалуйста.
— Но сначала вам нужно подкрепиться и чего-нибудь выпить.
И синьор Латтьенцо начал этот интересный рассказ:
— Представьте себе! Их первая встреча. Все составляющие для мыльной оперы: странный молодой человек, бледный как смерть и прекрасный как Адонис, с горящими глазами, с кончика носа стекает вода, голодным взором смотрит на свою богиню в час ночи под проливным дождем. Она подзывает его к окну своей машины. Она добра, а вскоре становится еще добрее. И еще добрее. Он показывает ей свою оперу — она называется «Чужестранка» и посвящена ей. Поскольку большую часть оперы занимает роль Руфи и едва героиня заканчивает радовать публику одной колоратурой, как начинается следующая, она впечатлена и проявляет благосклонность. Вы, конечно же, знаете ее знаменитое ля третьей октавы?
— Боюсь, что нет.
— Нет? Выше только достижение, зафиксированное в Книге рекордов Гиннеса. Этот одержимый молодой человек позаботился о том, чтобы включить эту ноту в ее арию. Кстати, должен сказать вам, что, хотя это великолепное создание поет как Царица Небесная, в музыкальном смысле она глупа как пробка.
— Да бросьте!
— Поверьте мне. Это правда. Перед вами сейчас компания, собранная ради этого фарса огромной ценой. Бас — новозеландец и достойный преемник Иниа Те Виата[11]. У него роль Вооза, и поверьте мне, «Чужестранка» для него совершенно неподобающее произведение. Милая Хильда Дэнси на диване будет петь Наоми, у которой в опере лишь один дуэт, горстка речитативов и партия контральто в слабом попурри на тему
— Вы кажетесь мне очень забавным, — сказала Трой.
— Но язвительным? Да?
— Ну… возможно, безжалостным.
— Если бы мы все были такими…
— Что?
— Безжалостными к Руфи, дорогая.
— Ах вот оно что! — рассмеялась Трой.
— Я очень голоден. Она, как обычно, опаздывает на двадцать минут, и наш добрый Монти смотрит на часы. Нам должны устроить настоящее представление — «Запоздалое Появление». Слушайте.
В этот момент послышались музыкальные восклицания, быстро становящиеся все громче.
— Приближается небесная пожарная машина, — громко объявил синьор Латтьенцо, обращаясь к присоединившемуся к ним Аллейну.
Дверь в холл широко распахнулась, на пороге появилась Изабелла Соммита, и Трой подумала: вот оно. «Воскликните Господу, вся земля!»[13] Вот оно.
Первое, что все замечали в Соммите, были ее глаза. Они были огромные, черные и мрачные, раскосо посаженные на ее белом и гладком лице. Над ними — две арки бровей, тонкие, но, если их предоставить самим себе, они станут густыми и грозно встретятся над переносицей. Полная нижняя губа и слегка выступающие зубы с маленькой щербинкой впереди, которая, как говорят, означает склонность легко влюбляться. На ней были бриллианты и бархатное зеленое платье, щедро открывавшее ее знаменитую грудь, сверкавшую словно мрамор.
Все сидящие встали. Аллейн подумал: еще немного, и дамы присядут в низких реверансах. Он взглянул на Трой и узнал на ее лице выражение живого внимания и беспристрастного наблюдения, которое означало, что его жену зацепило.
— Мои дороги-и-е! — пропела Ла Соммита. — Так поздно! Простите, простите. — Она обвела всех своим необыкновенно проницательным взглядом — медленно, будто лучом маяка, подумал Аллейн, и тут этот взгляд остановился на нем, а потом на Трой.
На лице Соммиты появилось выражение изумления и восторга. Она пошла им навстречу, протянув к супругам обе руки и вскрикнув от волнения, схватила их за руки и крепко пожала их, словно поздравляя с бракосочетанием, и словно ее радость по этому поводу была слишком велика, чтобы выразить ее словами.
— Вы приехали! — вскричала она наконец и обратилась к остальным. — Разве не чудесно? Они приехали! — Она словно трофеи показывала их своей вежливо слушающей публике.
Аллейн неслышно выругался, и чтобы высвободиться, поцеловал ей руку.
Последовал водопад приветствий. Ла Соммита схватила Трой за плечи, пристально посмотрела на нее, спросила, подойдет ли ей она (Соммита), и сказала, что она уже знает, что они