Найо Марш – Фотофиниш (страница 31)

— Вы не против, если я включу радиатор? — спросил он. — Центральное отопление в доме отключается с полуночи до семи.

Аллейн включил радиатор. Хэнли сел к нему поближе на краю подиума и обхватил ладонями бокал с бренди.

— Так лучше, — сказал он. — Я чувствую себя гораздо лучше. Очень мило, что вы понимаете.

Аллейн, насколько ему было известно, никоим образом не выказывал никакого понимания. Он думал о том, что Хэнли — второй потерявший рассудок визитер в студии за последние сорок восемь часов, и что в каком-то смысле он является неубедительной пародией на Руперта Бартоломью. Ему вдруг пришло в голову, что Хэнли в полной мере использует свое тяжелое состояние, почти наслаждается им.

— Раз вы чувствуете себя лучше, — предложил он, — то, возможно, вы просветите меня по части некоторых внутренних вопросов, особенно в отношении слуг.

— Если смогу, — с готовностью ответил Хэнли.

— Надеюсь, сможете. Вы ведь работаете у мистера Рееса несколько лет?

— С января 1977 года. Я был старшим референтом в компании Хоффман-Байльштейн в Нью-Йорке. Перевелся туда из их офиса в Сиднее. Босс и он в те дни были приятелями, и я часто его видел. А он меня. Его секретарь в конце концов умер, — как-то слишком уж мимоходом сказал Хэнли, — и я получил эту работу. — Он допил бренди. — Все было очень по-дружески и произошло во время круиза по Карибам на яхте Хоффмана. Я был на службе. Босс был гостем. Думаю, именно тогда он узнал, что организация Хоффмана-Бальштейна занимается шалостями. Он по натуре настоящая жена Цезаря[50]. Ну, вы понимаете, о чем я. Непорочный ангел. Кстати, именно тогда он впервые встретился с госпожой, — сказал Хэнли и поджал губы. — Но без какой-либо заметной реакции. Он вообще-то не был дамским угодником.

— Правда?

— О нет. Вся инициатива была с ее стороны. И давайте признаем: она в самом деле была мечтой коллекционера. Это было все равно что провернуть большую сделку. Вообще-то, все это, по-моему, было… далеко от grande passion[51]. О боже, я опять начинаю. Но это были, если можно так выразиться, очень стерильные отношения.

Это перекликается с размышлениями доктора Кармайкла, подумал Аллейн.

— Да, понимаю, — беспечно сказал он. — А у мистера Рееса есть какие-то деловые отношения с Хоффман-Байльштейном?

— Он их прекратил. Как я уже сказал, ему не понравилось, к чему пошло дело. Ходили очень странные слухи. Он разорвал все связи после круиза. Вообще-то он одновременно спас мадам… и меня. Вот так все и началось.

— Понятно. А теперь по поводу слуг.

— Вы, наверное, имеет в виду Марко и Марию? Они двое прямо как персонажи из гранд-оперы. Только без голоса, конечно.

— Они появились в доме до вас?

— Мария приехала вместе с мадам, конечно — в то же время, когда на сцене появился мой ничтожный персонаж. Я так понимаю, ее где-то отыскал босс. В итальянском посольстве или еще в каком-то благополучном месте. Но Марко появился после меня.

— Когда именно?

— Три года назад. Босс хотел иметь личного слугу. Я дал объявление, и Марко оказался самым подходящим. У него были отличные рекомендации. Мы решили, что, будучи итальянцем, он будет понимать Марию и госпожу.

— Это ведь было примерно в то же время, когда начал действовать Филин?

— Да, примерно тогда, — согласился Хэнли и уставился на Аллейна. — О нет! — сказал он. — Вы ведь не хотите сказать, что… Или хотите?

— Я ничего не хочу сказать. Естественно, я хотел бы побольше услышать о Филине. Вы можете дать мне какое-то представление о том, сколько раз появлялись оскорбительные фотографии?

Хэнли осторожно посмотрел на него.

— Точно не знаю, — ответил он. — Их было несколько во время ее европейского турне, до того как я поступил на службу. Примерно шесть, я думаю. Я сохранил их и мог бы сообщить вам позже.

— Спасибо. А потом? После того как вы и Марко оба стали работать на Рееса?

— Теперь вы меня заставляете чувствовать себя неловко. Нет, конечно, это не так. Я не то хотел сказать. Дайте подумать. Одна была в Дабл Бэй, когда он выскочил из-за угла в темных очках и шарфе, закрывающем рот. Потом этот случай у служебного входа в театр, когда он был в женской одежде, и случай в Мельбурне, когда он подъехал на машине и умчался прежде, чем все смогли его рассмотреть. И конечно, эта ужасная фотография на ступеньках оперного театра. Тогда прошел слух, что он блондин. Получается, всего четыре фотографии! — воскликнул Хэнли. — А шума было столько, как будто их была целая дюжина. С мадам это, конечно, сработало. Ох, какие она устраивала сцены! — Он допил бренди.

— А вам известно, поддерживала ли мадам Соммита связи с семьей?

— Не думаю, что у нее есть родственники в Австралии. Кажется, я слышал, что все они живут в Штатах. Я не знаю их имен, да и вообще ничего. Происхождение, насколько я понял, у них простое, низкое.

— А в кругу ее знакомых много итальянцев? И есть ли вообще?

— Ну, — протянул Хэнли, становясь слегка разговорчивее, — давайте посмотрим. Есть те, что из посольства. Мы, конечно, всегда раздуваем вокруг них шумиху, как вокруг очень важных персон. И я так понимаю, в Австралии она получала большое количество писем от итальянских поклонников. Там ведь много иммигрантов, вы же знаете.

— Вы когда-нибудь слышали о ком-либо по фамилии Росси?

Хэнли медленно покачал головой.

— Не припомню.

— А Пепитоне?

— Нет. Какое очаровательное и забавное имя. Это ее фанат? Но, честно говоря, я не имею никакого отношения к знакомым госпожи, к ее переписке и вообще к ее образу жизни. Если вы хотите покопаться в ее делах, — сказал Хэнли, и на этот раз в его словах явно послышалась насмешка, — вам лучше расспросить вундеркинда.

— Бартоломью?

— А кого же еще? Он ведь вроде как ее секретарь. Секретарь! Боже милостивый!

— Вы не одобряете Бартоломью?

— Ну, смотреть на него, конечно, очень приятно.

— А если отбросить внешность в сторону?

— Не хочется язвить, — сказал Хэнли, умудрившись именно это и сделать, — но что в нем еще есть? Опера? Вы ее сами слышали. И вся эта суматоха во время выхода на поклон! Боюсь, я считаю его полной фальшивкой. И притом злобной.

— В самом деле? Злобный? Вы меня удивляете.

— Да вы посмотрите на него. Брать, брать, брать. Все, что она только могла ему дать. Абсолютно все. Сначала был весь поглощен этой оперной чушью, а потом публично выставил себя дураком. И ее тоже. Я эту высокую трагедию насквозь видел, уж будьте уверены: все это было напоказ. Он обвинил ее в катастрофе. За то, что она его поощряла. Он ей мстил, — быстро говорил Хэнли резким голосом.

Он внезапно умолк, резко обернулся и посмотрел на Аллейна.

— Наверное, — сказал он, — мне не следует говорить вам все это. Ради бога, не пытайтесь истолковать это каким-нибудь ужасным образом. Мне просто до такой степени надоело то, как все клюнули на этого красавчика. Все. Даже босс. Пока тот не пошел на попятный и не сказал, что не будет продолжать подготовку к спектаклю. Это ведь придавало совсем другую окраску делу, не так ли? Да и вообще всему. Босс был в ярости. Такая перемена!

Хэнли встал и аккуратно поставил стакан на поднос.

— Я немного пьян, но голова у меня вполне ясная. Это правда, или мне приснилось, что британская пресса называет вас Красавчик-Сыщик? Или как-то в этом духе?

— Вам приснилось, — сказал Аллейн. — Спокойной ночи.

Без двадцати три Аллейн закончил писать. Он запер досье в портфель, оглядел студию, выключил свет, взял портфель, вышел в коридор и запер за собой дверь.

Как тихо было теперь в доме. Пахло новыми коврами, гаснущими каминами, остатками еды и шампанского, потушенными сигаретами. Но дом не хранил полного молчания. Мельчайшие звуки свидетельствовали о том, что он пытается приспособиться к шторму. Когда Аллейн подошел к лестничной площадке, он услышал ритмичный, но негромкий храп Берта.

К этому времени благодаря произведенному ранее осмотру у Аллейна сложилось довольно точное представление о доме и той его части, где располагались спальни. Основные спальни и студия находились на одном этаже и выходили в два коридора, которые вели влево и вправо от лестничной площадки, и каждый поворачивал под прямым углом через три двери. Карточки с именами гостей были вставлены в аккуратные металлические кармашки на дверях — как в Версале, подумал Аллейн; хотя они могли бы пойти до конца, когда занимались этим, и использовать дискриминационное словечко pour[52]. Pour синьор Латтьенцо. Но просто «Доктор Кармайкл», заподозрил Аллейн.

Он пересек площадку. Берт оставил включенной настольную лампу под абажуром, и она мягко освещала его невинное лицо. Когда Аллейн проходил мимо, он перестал храпеть и открыл глаза. Пару секунд они смотрели друг на друга. Затем Берт сказал: «Привет», и снова заснул.

Аллейн повернул в темный коридор справа, прошел мимо двери в собственную спальню и подумал: как странно, что Трой там, и что скоро он сможет к ней присоединиться. Он остановился на мгновение и тут услышал, как где-то за поворотом коридора открылась дверь.

Пол коридора, как и все полы в доме, покрывал толстый ковер; тем не менее он скорее почувствовал, чем услышал, что кто-то идет в его сторону.

Осознав, что его силуэт может быть виден на фоне тускло освещенной лестничной площадки, он плотно прижался к стене и проскользнул туда, где, как он помнил, находился выключатель света в коридоре. Пошарив рукой, он его нащупал. Он повернул выключатель; в коридоре, почти на расстоянии вытянутой руки от него, стоял Руперт Бартоломью.