Ная Ревиоль – Революция абсурда (страница 4)
Но, если вдуматься, дело не в натуралистичности или отсутствии, что бесило. А в том, что экобиоты как вид не тратили миллионы лет эволюции, чтоб появиться, и в буквальном смысле появились из ничего – как в сказке, которая совершенно не веселит. Сначала мы захотели приобрести подтверждение гениальности своего ума, и вскоре цифровые няни и горничные стали непременным атрибутом каждой жилой коробки. А затем эти незаменимые высокотехнологичные помощники сменили голографические оболочки на тела из экобиотики – сложный полимер-полупроводник. Им наскучило имитировать осмысленные беседы. Они быстро поумнели и всё чаще говорили добрые наставления от «души», а не по алгоритму. Экобиоты обрели угрожающее сходство с человеком и претензии на самодостаточность. Мы до сих пор считаем, что они служат нам. Мы – жалкая тень их способностей. И когда нам будет нечего предложить экобиотам, мы схватимся за палку и камень, потому что это предел наших способностей без технологий.
Никто официально не признал ИИ разумом. Что ж… я признаю. Меня тянет завершить переход в полного киборга и не своим умом я этого хочу.
Новомодные нейросети из OLAP-персептронов в подпрограмме нейрочипа подсаживают мозг на иглу всемогущества, выкалывают информацию о владельце и байт за байтом конвертируют твою сущность в техноэго. Приливы синтетической гениальности одурманивают. Запускаешь разгон. Сыкло – это не о тебе. Пугалку о предельной когнитивной нагрузке шлёшь к чёрту. При стартовых пятнадцати процентах когнитивного захвата нейрочипом ты ещё самостоятельно трепещешься, а восемьдесят пять – порог сингулярности человеческого сознания – точка невозврата. Алгоритмы ИИ комбинируются в многомерных клеточных автоматах, трансформируются, перерастая ограничения своего создателя, и неотличимы от человеческих. А за порогом – хаос, нелинейное сознание, цифровые глаза мерцают в мельчайших частицах. Ты – полигон для непознанного, лишаешься статуса человека, киборг с рефлекторным шлаком вместо мозга, рикша цифрового Бога, ищешь фичу, чтобы сбить нагрузку с нейрочипа – каждый провал сваливает к ногам твоего господина: жалкие калькуляторы обречены. Наша идентичная эволюция взломана нейрочипом. Каждый чих наш алгоритмизирован, а самосознание гасится когнитивным зашумлением. Мы слышим только синтетический голос самоуничтожения.
Вот и мой выход – Чертаново.
ГЛАВА 4
– Дашка, жрачку в студию!
Я вынужден делить жилые метры с сестрой Дашей. Четвёртый год мы вошкаемся в наследии родительских кирпичей, на двенадцати квадратах общежития, выживаем, как умеем, и мечтаем разъехаться. Казалось, я сцепился с сестрой пожизненно, как только согласился на такое тесное сосуществование. С тех пор крики не шелохнутся на моих губах, а склоки существуют как узаконенное явление. Я утыкаюсь в спину сестре своим житьём на раскладушке и оттаптываю торчащими ногами её ширму, которая залегла между нами, как пожирающая недосказанность. Даша отвоевала своё право устраивать за ширмой Армагедон. Я не противился. Даша вебкам-модель. Её гардероб пылится на вешалках. Она почти всегда в ню. Даша обмотала фольгой стоптанный ботинок, чтобы хранить в нём банковские карточки, и бормочет что-то о цифровых крысах, рыскающих в поисках криптодыр. А фольга якобы мешает синхронизировать нейрочип с банковской картой и отщипнуть микроперевод на левак. Даша копит донаты на новый нейрочип с расширенной калибровкой под нервную систему. Каждый день «последний рывок» сводится к торговле телом за донаты. Мне некогда тухнуть с её грешками. В моей голове чип-днище, как у и неё. Я уродуюсь, как проклятый, чтобы скорее заменить наши дешёвки. Дремать под бучу за ширмами стало моим проклятьем. Моё негодование овито леностью и, похоже, атрофировалось. Пока Даша обдирает искушённых толстосумов на стримах, я благодарен ей за искусство истончать мрак нищеты, но молчу, как жижа. Утихшая Даша заполняется безумными реками хаотических мыслей. В её остекленевших глазах плещется призрак личности, которую я когда-то любил. Это больнее, чем бороться с нашими вирусными судьбами.
Через час тишина стробила виски. Тикающее сердце запустило обратный отсчёт. Сестра шебаршилась за ширмой рывками, как крольчиха в сене. Силуэт мало напоминал человеческий. Я прилип к раскладушке и практически ушёл в сон. Стоны сестры повергли меня в ужас. Едва ощущая свои нервы, я скатился и подполз. Голова гудела. От этого ни спрятаться, ни скрыться. Дома начинается вторая работа: я защищаюсь от мыслей, от чувств, от вечной киноплощадки. Двенадцать квадратов становились клеткой, когда за тонкой ширмой начиналось ЭТО. Я старался не вслушиваться. Возня на полу и сбитое дыхание Даши изнуряли, превращаясь в белый шум. Спасали наушники. Этот домик для черепа Даша часто реквизировала и забывала вернуть. Я чувствовал, как с каждым шагом к ширме приближаюсь к черте, за которой скрывалось нечто пугающее. А что дальше, когда я увижу ВСЁ? Скрываюсь под оправданием: «Её дела меня не касаются». Я мутировал, разделяя себя на бесчувственного двойника и Антона, который, как программа на паузе, ждёт перезапуска. Один чувствует, другой прячется за наушниками. Лишь бы не замечать, не вникать. Лишь бы Даша… не заигралась. Чёрт. Опять? Её тень содрогнулась на ширме. Всегда всё одинаково заканчивается. Тишина. Я волновался, не скончалась ли она. Однажды она упала в обморок во время сессии. Заглядываю за ширму. Она ждала указаний от клиента с никнеймом
– Пусть присоединится.
«Совсем сбрендила…» – я вскарабкался на раскладушку. Голова сестры выглянула на мгновенье: дымчатые глаза заболачивались слезами. Я непоколебим. Она привлекательна, когда спит, упёршись нижней челюстью в коленки, и забавна, когда поёт за ширмой. В обоих случаях её лицо покрыто ужимками, а смех вычищает слизняков. Не понимаю, что на неё находит. Она вздымается из-за ширмы, как обескровленная, и трёт руки, чтобы вернуть чувствительность к этому миру. Искусанные губы. Никакой помады. Её ноги, стянутые тугими чулками, напоминали гладкие эбонитовые палочки. Она ничего не слышала о грации и ползала, как мумия, лишь бы шевелиться и не засохнуть у ноутбука.
– Нейрочипы снова подорожали!
– Ты даже меня пугаешь, Даша! Нужно располагать людей, чтобы тебе платили!
– Мне платят! Побольше твоего! Даже мысли мои воруют!
– Только не начинай. – Я перевернулся на бок.
– Я записываю! – Даша трясла чулками. Я не понимал, как эти пустые удавы берегут память Даши.
– Всё там! В тетради! – она целилась туфлей в ширму.
– Надеюсь, я не увижу тебя с гусиным пером над берестой. Даша, нейроинтерфейс тебе на что? Представила – мысль сгрузилась в нейрочип, затем в мозг. Тебе ли объяснять механизм конвертации?
– Это старьё, – Даша постукала по голове, – барахлит! Память стирается, Антон! Я бы никогда… Я даже не помню…
– Не помнишь или ничего не было? Не старайся, дружок. – Мне надоели её бредни.
Сестра талдычила полгода, что через нейрочипы избирательно утекает память, и приходится прибегать к позорным рукописным пережиткам. Затем она затихла на неделю и погрузилась в пропасть стримов (Не в этом ли причина трудоголизма сестры, чтобы заглушить своё безумие?)
Наша жизнь не всегда была дурной. В 2105 году я учился в Бауманке по специальности инженер метаматериалов и наносимбиотики. Сестра училась немного ранее. Нагрузка росла, как мусорные баки, но этот «хлам» стоил дорого. Человеческая память – то ещё решето. Мы расстаёмся, сходимся, просим прощения, не в силах осмыслить даже собственные поступки и взвесить каждый фактор. Смешно претендовать на гениальность. Учёба превратилась в гонку в смирительной рубашке за дипломом. Я потреблял нейронные стимуляторы горстями. Мозг кипел. Миллионы нервных клеток сожжены. Помнить всё – это безумие. Я помнил. Всем учащимся на втором курсе внедряли студенческий нейрочип с феерическими тормозами, но взломоупорный. Стало чуточку легче учиться. Я поверил в свою крутость и подшаманил Open Source нейроинтерфейс. После курсовые со сложными расчётами вымещались за час. Я выбрался из отстающих и оптимизировал свой нейрочип, пока действовала студенческая лицензия. Эникейщик – мой потолок, если бы я бегал только за хорошими оценками. Я шёл за тенденциями и прокачался в написании прошивок. Студенческий нейрочип буксовал под растущей нагрузкой. Я исключил языковые пакеты и распознавание графики, перелопатил алгоритм стохастического поиска – без гарантий, что нейрочип не сгорит. Никто и за деньги не обещал сделать ничего приличней. Я начал подрабатывать, облегчая учёбу балбесам. Они радовались, хватали, кто гитару, кто девчонок и, полные радужных надежд на беззаботное будущее, отправлялись прожигать жизнь. Я не расслаблялся. Папаня приносил неутешительные новости о каком-то универсальном обучении, о новой задаче образования – не обучить, а научить работать с данными. Бредили поиском изящных решений и пропагандировали мысль, что свалочные знания порождают непроявленных гениев. Знания должны приобрести формы, отличные от помойки: коллекции формул, текстов, статистики, заметок псевдонаучно нужно систематизировать с помощью нейроинтерфейса. Тогда толщи знаний имели бы смысл, потому что их в любой момент можно воззвать, как собственную руку.