Ная Ревиоль – Нетопия (страница 2)

Смартфоны и наушники принято порицать, поскольку развлечение – не наше, а утопшей суши. Сложилось мнение, что моряки рождаются из морской пены; никто не в курсе, откуда в море выбрасывает столько людей, но регулярно кого-то подбирают.

Беспечные годы мамы кончились, когда совет островитян вытурил её на плоту с островной платформы в открытое море. Её подобрал «Восток». Она задушила в себе чёрное и белое, и жизнь засверкала рыбой, но с другим сценарием – с вечным пребыванием на плавбазе, и мама ушла жить к Гоге в каюту. Гога был завпроизводства и держал за жабры всё судно. Мишаня помнил, что тонны рыбы, расфасованные по двадцать пять килограммов, никогда не влияли их быт. Всегда было тяжко. Мама сказала, что твоё должно остаться твоим и всучила Мишане полую банку сайры…

На Мишанину маму говорили – «приспособленка», но Мишаня считал, что это искусство переживать в крайних формах крайности. И хоть за эту школу не дают аттестат, Мишаня закончил с отличием своё взросление. Время шло год за три, а крутить мозгами приходилось рано из-за рыбы, которая стала, и хлебом, и солью.

«Главное – не брезговать», – впитал Мишаня мамин наказ. Порой ему казалось, что он сидел в обнимку со вскрытым сюрстрёммингом. Нет, он сидел с мамой, проетой рыбой насквозь, пожёвывая варёную ламинарию с тощим кубиком китового жира, купленным у жителей зажиточной островной платформы за вонь.

«Никто из ныне живущих не видел суши…» – навеяло Мишане.

Когда-то люди смотрели на море воодушевлённо и несли деньги турагентствам, чтоб сполоснуть в солёной воде ножки. Это считалось отдыхом.

Трудно установить, почему суша ушла. Наверное, дело в критической вариативности войн и эпидемий. Поколение прапрадедов проснулось на судах и напрочь забыло, что ложились спать в тёплую постель в уютных квартирках. Они не нашли объяснений, передав крылатую неопределённость, что суша пропала, но не, «как и почему». Сейчас не видели Полярной звезды, а лишь бессмысленно рассыпанный горох, по которому все пути вели к воде.

Поколение Мишани и чуть старше рождено с синдромом повышенной забывчивости, а у некоторых, как у отца Сергия, эпизодическое обнуление. Навигационные приборы тоже ослепли, улавливая гибридный шум неясного происхождения.

Словно опасные стимуляторы, ответный гибридный шум вводил человечество в морскую безнадёгу и плаксивое хлюпанье по поводу суши. Если у взрослых пропали все надежды, то мальчишки высматривали в биноклях какие-нибудь берега, а в ответ простирался вспененный след катер-бота, от которого зависел крепкий гражданский дух.

Часть фрахта шла на поддержание вылазок катер-бота, окуная город в рыбную кому. На грузовые платформы, где катер-бот перестаивал, сгружали рыбу для островитян. Среди моряков ходили слухи, что сами же моряки полюбили зрелища с катер-ботом. Это воодушевляло Гогу занижать тоннажи рыбы и меньше отстёгивать на фрахт, чтобы выжил город.

Неугомонный катер-бот был символом выбора: якобы люди сами отреклись от суши, чтоб прогрессировать, и не поняли, кем стали, а половина почивших не поняли, как умерли. Они спустили шлюпки и поплыли на съедение рыбам.

Появление катер-бота вводило в катарсис моряков: срабатывал архетип – и один в море воин. Но вся борьба сводилась, чтоб рыбы было вдоволь, и не ломался опреснитель.

Сергий почти выбрал законные полчаса проповедей. «Пора…» – Мишаня не имел возможности глубоко анализировать променад катер-бота с раздирающим звуком. Казалось, что-то распухает в мозгу, незримое, и становится приятно. И это блаженство тоже пугало.

Мишане хотелось верить, что Сергий из божественных соображений упомянул маму.

Она верила, что к концу жизни повидает сушу. Когда Гога уходил на вахту, мама доставала консервную банку и говорила, что это колесо. Они играли в сушу и представляли себя стабилизированными существами: хоть и прожили в вечной болтанке, знали, как выглядят следы колеса на воображаемом песке. Мама читала безо всякого божественного провидения обрывки, нацарапанные шариковыми ручками. Умерла мама от умственного перегруза, выцарапав из-под койки рассохшийся противогаз времён сухопутного регресса, и мировоззренье её сменилось: сошла с ума, побежала на палубу, крича: – Я… Я! – и спрыгнула в море, ударившись о борт головой.

Водолазы маму не нашли, а противогаз искали два дня: выловили, очистили и положили в непроектную каюту напротив душевой.

Морские историки считали, что материковая суша – гиблое место, и выбор у сухопутных был невелик – носить противогаз, чтоб не сжечь лёгкие. Мишаня никогда не знал, откуда такие познания: наверное, от незнания. Он свыкся, что мама изгнала саму себя по неизвестному патриотическому мотиву во имя нового мира. Из старого мира выросла новая валюта – рыбль. Один рыбль – сто грамм белой рыбы или десять грамм красной.

В глазах Мишани рябило, а в голове – цветомузыка от мыслей. Разум Мишани покрыт рассеянностью, и это немного спасало Мишаню от кульбитов жизни.

2. Город-питомник

Любое действующее судно представляло из себя густой город-кают. Жители полностью соответствовали званию горожан: голосовали, воровали и имели какие-то права. Город-кают живёт по закону, где все от мала до велика работают. Миша родился после того, как город стал отражением коммунистического строя, и оказался с вольно интерпретируемой фамилией – Мишаня Беспамятный.

Город кишел людьми, которые мало понимали, что реальность склеена из живой стены согласных тесниться, а за бортом – нереальность, которую тоже можно расчистить для житья: незаселённые площадки-платформы и опустошённые нефтяные вышки, но они требовали реставрации, а это отнимает рыбли.

Не осталось приветственных обжитых островов-платформ. Вколоченные в воду маленькие королевства пшеницы и злаков хорошо знакомы с желудочной историей и дожидались помора рыбы, чтобы, как ни странно, требовать больше рыблей. Искусственные острова представляли собой унитарные государства, а мир в их представлении – рыбная колония.

Каютные горожане называли островитян «down-people». Островитян недолюбливали за игру на хлебе насущном и несправедливую пропорцию – тонна рыбы за триста кило муки. Именно это отражало, насколько островитяне и каютные живут в разных измерениях. Пора понять рыбным колониям, что нужно развивать ракушечное хозяйство и наплавное фермерство. Рефлексия с мукой лишила сначала экзотичности подобной идеи, а затем опустила до смехотворности.

Одна часть плавбазы освещалась керосиновыми лампами, другая треть – полезная в технологическом понимании запитывалась от дизель-генератора. На жирующей трети рассматривались селекционные модели спирулины, подводных злаков. Консилиумы ихтиологов и агрономов походили на конформистский клуб толстяков – для голодающего люда это было равносильно смерти – вещали, что скоро станет невыносимо съедобно, так сладко… но ещё быстрее наступили селёдочные войны с островитянами. Это обернулось вхождением на диету двухсот грамм филе в день.

Мишаня так и остался Беспамятным, чтоб когда-нибудь разгадать самого себя. Он мог без труда стать «Каспийскими» или «Азовским», но не хотел ложиться под унифицированное паспортное клеймо, а хотел родовой неприкосновенности и настоящести. Сдерживало и существование в единой идеологической плоскости, чтоб не выделяться и не смущать ближнего, коих из-за тесноты на плавбазе на каждом шагу, плюс некоторые – фантомные граждане засели в форме дежавю. Мишаня знал, это маршалы прошлого – достойные. Но вот где он их видел среди воды и пеликанов? На островитян непохожи – не та порода. Оставалось загадкой, страшной, с характерной атрибутикой исторического человека – смартфоном и беспроводными наушниками.

Пока отец Сергий визжал в рупор проповеди, Миша забурился к себе в каюту и рухнул на койку. Пятиминутное забытьё – и снова проклятый смартфон…

– Хвала, Господу. – Сергий заглянул в каюту.

– Насосы, – бухтел Мишаня.

– Что тебя тревожит, сын мой?

– Смартфон… – выдохнул Мишаня и хотел попросить Сергия позвать врача.

– Это испытание. – Сергий прихлёбывал опреснённую воду из плошки, а слова о Господе, о наказании и борьбе лезли, как непрошибаемые сорняки. – Господь милостив и подстелил судно нам под ноги. Это наш остров, на нём и жить. Он нас огородил от того, кем мы были: видимо, ничего хорошего не было…

Мишаня почти забыл о насосах, и пока не забыл, кинул Сергию краткое: «Пойдём», – без уточнения, куда.

Вся культура базировалась на неопределённости, которую старалась заполнить новыми законами. А люди как ели рыбу, так и ели, чтоб говорить о разнообразии и прогрессе.

Очистка воды требовала минимальных химических знаний, но всё как-то само-собой получалось. Мишаня понимал, что впрыски «само-собой» не могут быть отголоском безусловного рефлекса. Он часто думал, что неплохо смотрелся бы в капитанской рубке. Однажды Сотников выгнал его из рубки, хотя сам же пригласил. У Мишани перегорело желание капитанить после того, как чуть не потерял зубы. Сотников разозлился и не понял, зачем Мишаня прилез, потому что не помнил, зачем пригласил в рубку. Но позже амнезия отпустила Сотникова, и он ещё раз пригласил Мишаню.

Капитанство передавалось через наставничество. Нужно было приходить, наблюдать за горизонтом и агрессивными бакланами. Сотников даже извинился – нашло что-то.