Наум Синдаловский – Мятежный Петербург. Сто лет бунтов, восстаний и революций в городском фольклоре (страница 40)
У Дзержинского было немало прозвищ. Одно из них — «Козлобородый» — связано с его внешностью, но большинство прозвищ иного характера. Его называли «Красный палач» и «Упырь Феликс». О нём рассказывали анекдоты, достойные стать жемчужинами в арсенале петербургского городского фольклора. Вот только один из них: «Товарищ Дзержинский, к вам польский посол». — «Введите».
Понятно, что город трёх революций — Ленинград не мог отстать от других городов в прославлении «верного ленинца» Феликса Дзержинского. Первый памятник ему, созданный скульптором А. С. Крыжановской, открыли 8 сентября 1930 года на территории Лопухинского сада, тогда же переименованного в сад Дзержинского. Двухметровая фигура «бесстрашного рыцаря революции» в характерной кожанке и сапогах стояла почти скрытая от оживлённого проспекта Кирова, как тогда назывался Каменноостровский проспект, густыми кустами разросшейся сирени. По преданию, ленинградские власти будто бы специально «прикрыли» выполненного из алебастра «Железного Феликса», так как в чекистских кругах знали, что Сталин недолюбливал друга и соратника Ленина. Только после смерти «великого кормчего» в 1953 году кусты вокруг памятника вырубили, но в 1992 году памятник Дзержинскому всё-таки демонтировали.
В 1952 году на территории Высшего военно-морского училища им. Ф. Э. Дзержинского установили скульптуру председателя Чрезвычайной комиссии, выполненную из бронзированного бетона на гранитном постаменте.
Наконец в 1981 году, накануне октябрьских праздников, в Ленинграде, на улице Воинова (ныне — Шпалерной), в непосредственной близости от Смольного, открыли памятник этому романтику революции. Авторы памятника — скульпторы В. Э. Горевой, С. А. Кубасов и архитектор В. Б. Бухаев. О его открытии сохранилась удивительная легенда. Как обычно, по случаю торжества организовали многолюдный митинг с оркестром, лозунгами, речами, прессой и другими непременными атрибутами того времени. Когда отговорили дежурные слова и отзвучали привычные праздничные марши, наступил момент рождения нового памятника. И тут, как рассказывает легенда, в отлаженном ритуальном действе произошёл сбой. Когда к подножию упало белоснежное покрывало, онемевшие от изумления участники торжества увидели на бронзовой шее неподкупного ленинца затянутый петлёй кусок металлического троса. Видимо, монтажники оставили его при установке памятника. Эффект от увиденного привёл в ужас присутствовавших. Над площадью повисла зловещая тишина. Только через несколько минут, показавшихся вечностью, среди растерянной толпы, продолжает легенда, суетливо забегали молчаливые и деловитые юноши в штатском, высматривая и тут же конфискуя фотоаппараты, теле— и видеокамеры.
Кажется, это был последний монумент коммунистической эпохи в Ленинграде.
Красный террор, формально закончившийся с окончанием Гражданской войны, плавно перешёл в так называемый Большой террор, продолжавшийся вплоть до смерти «любимого отца всех народов» Иосифа Сталина.
Ведущая роль в развязывании террора против собственного народа принадлежит органам ЧК, а затем её преемникам ГПУ, НКВД, КГБ. Чудовищный шквал репрессий, обрушившийся на Ленинград в 1930-е годы и оставивший в душах и сердцах ленинградцев незаживающие раны, на самом деле не был чем-то неожиданным и непредсказуемым. В ленинградском фольклоре зафиксирована формула, в которой сконцентрировано ясное и недвусмысленное понимание ленинградцами неумолимой логики происходивших в стране процессов: «Выстрел „Авроры“ — начало террора». Но если послереволюционный красный террор был всё-таки обусловлен непримиримой классовой борьбой, а затем и Гражданской войной, то зримых причин к репрессиям в мирное время люди не видели.
Принято считать, что массовый террор в Ленинграде спровоцировало убийство в коридоре Смольного первого секретаря обкома ВКП(б) С. М. Кирова 1 декабря 1934 года. Это действительно так. Однако ленинградский фольклор свидетельствует о том, что руки «органам» развязали раньше. Опыт бессудных расправ накапливался давно. Среди верующих ленинградцев долгое время бытовала страшная легенда о заживо погребённых на Смоленском кладбище сорока священниках Ленинградской епархии. В 1920-х годах их якобы привезли сюда, поставили на краю вырытой ямы и велели «отречься от веры или ложиться живыми в могилу». Священники веру не предали и молча легли на дно траншеи. Три дня после этого, рассказывает легенда, шевелилась земля над могилою заживо погребённых и в ветвях кладбищенских деревьев слышался скорбный плач по погибшим. Затем люди будто бы видели, как упал на то место божественный луч и всё замерло. Этот участок Смоленского кладбища до сих пор привлекает внимание необычным убранством. Здесь можно увидеть зажжённые свечи, бумажные цветы, ленточки, записки и «нарисованные от руки плакаты».
Репрессии против церковнослужителей сопровождались запретами на исполнение церковных служб, закрытием и массовым разрушением храмов. Одно за другим в «светлом» пламени революции бесследно исчезали прекрасные произведения архитектуры. Вспомним хотя бы о некоторых из них ещё раз. В 1929 году разобрана на кирпич церковь Великомученицы Екатерины (Старо-Петергофский проспект, 6), возведённая на месте деревянной часовни, где, по преданию, венчались Пётр I и Екатерина. На его развалинах построили кинотеатр «Москва». В 1932 году взорван храм Христа Спасителя, Спас на Водах, — мемориальный памятник морякам, погибшим во время Русско-японской войны
1904–1905 годов (угол набережной Новоадмиралтейского канала и Английской набережной). В 1938 году закрыта и в 1962 году взорвана церковь во имя Святого Димитрия Солунского на Лиговском проспекте, 6. На её месте возведён концертный зал «Октябрьский». Стёрта в 1934 году с лица земли Покровская церковь в Коломне, которую посещал А. С. Пушкин. В марте 1941 года взорвана Знаменская церковь на углу Невского и Лиговского проспектов, старостой которой являлся единственный в то время в Советском Союзе лауреат Нобелевской премии академик И. П. Павлов. Взорвана в 1961 году одна из старейших петербургских церквей — Успенская, Спас-на-Сенной.
Церкви и монастыри разрушались, давая строительный материал для возведения новых сооружений. В народе это получило хлёсткое обозначение: «Производство кирпича по системе Ильича».
В Ленинграде, как в насмешку над здравым смыслом, создали Государственную инспекцию по охране памятников (ГИОП). С её молчаливого согласия церковные здания продолжали превращаться в руины, в склады театральных декораций и овощехранилища. Об отношении общественности к деятельности Инспекции можно судить по ругательству, невольно вырывавшемуся из уст ленинградских интеллигентов, узнававших об очередной безвозвратной художественной утрате: «Гиоп твою мать», и фольклорному прозвищу этого пресловутого учреждения: «Архиломсносплан».
Как это повлияло на культурный фон Петербурга, можно судить по той же статистике. По разным источникам, до 1917 года в Петербурге насчитывалось от 600 до 800 христианских молитвенных домов различных конфессий. В их число входили как отдельно стоящие приходские, кафедральные, кладбищенские храмы и часовни, так и включённые в архитектурные объёмы зданий ведомственные, дворцовые или домовые церкви. Такое количество культовых сооружений не могло не оказать сильнейшего влияния на формирование архитектурной среды города. В отличие от старых городов Европы, где большинство церковных зданий буквально втиснуто в жилую застройку, многие петербургские храмы ставились на открытых пространствах, служили центрами окружающей городской среды, перед ними создавались площади, а к ним сходились улицы.
В Петербурге жива легенда о некой фигуре монаха в чёрном, который появляется по ночам у расстрельной стены на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, где также казнили священников. Говорят, однажды «один из доцентов института имени Герцена, считавший подобные рассказы байками», на спор согласился провести ночь на кладбище. На следующий день доцента нашли мёртвым у самой стены. Он был совершенно седым, и на его теле не было никаких следов насилия.
В 1920-е годы, после ареста по заведомо сфабрикованным обвинениям деятелей ленинградской гуманитарной науки, в том числе работников Центрального бюро краеведения, в фольклоре появился «архитектурный» термин «Репрессанс», который недвусмысленно намекал на неизбежную эволюцию всей послереволюционной жизни: «От палаццо до палатки, от барокко до барака». Пока ещё это были только монастырские кельи на Соловках, превращённые в камеры, куда отправляли на перевоспитание неугодных интеллигентов по хорошо инсценированным заранее решениям судебных органов.