Наум Синдаловский – Мятежный Петербург. Сто лет бунтов, восстаний и революций в городском фольклоре (страница 37)
В декабре состоялся суд над «чубаровцами», как стали называть молодых насильников в городской печати. Процесс был показательным. В значительной степени именно это обстоятельство стало причиной довольно жёстких приговоров. Семерых приговорили к расстрелу, остальных — к разным срокам заключения. Понятие «чубаровщина» стало нарицательным. Но вот что интересно. На суде Кочергин наивно воскликнул в адрес несчастной жертвы насилия: «Она же наш товарищ по классу и должна была помочь нашему половому удовлетворению».
В 1919 году мужа Александры Коллонтай Павла Дыбенко назначили командующим Крымской армией. Прибыв на место назначения, он тут же объявил о создании Крымской республики в составе РСФСР. Главой республики назначил себя, но фактически ею руководила его жена. Республика просуществовала всего два месяца, но прозвище Александры Коллонтай «Царица Крымская» осталось. Осталось в украинском фольклоре и отношение как к самой Александре Михайловне, так и к её двум соратникам по партии с ярко выраженными украинскими фамилиями — Крыленко и Дыбенко:
Впрочем, эта украинская частушка имеет петербургские корни. Известный сатирик Аркадий Аверченко в одном из номеров конфискованного большевиками журнала «Сатирикон» писал о завсегдатаях митингов на площади перед Казанским собором в революционном Петрограде: «Встанет этакий шпец на дыбенки, расправит крыленки, да как заколлонтает». Сейчас уже трудно сказать, подарил Аверченко фольклору эту жемчужину городской мифологии или подслушал эту фразу в многоголосой городской толпе. Так или иначе, но она буквально в одночасье облетела весь Петроград и надолго стала убийственной характеристикой политических демагогов и крикунов.
Ещё одна «Валькирия революции» — Лариса Михайловна Рейснер. Её отец — известный юрист, профессор университета, мать — писательница. Лариса рано увлеклась революционными идеями. Пробовала писать. Однако в литературных кругах серьёзным успехом не пользовалась. Например, известный поэт и переводчик М. Л. Лозинский отзывался о Рейснер как о «завиральном человеке». «Это Ноздрёв в юбке. Она страшно врёт, и она глупая», — говорил он. И Георгий Иванов утверждал, что «за барышней Рейснер ухаживали, а над стихами смеялись».
Сразу после Октябрьского переворота 1917 года родилась легенда о том историческом выстреле крейсера «Аврора», который возвестил всему миру о начале новой эры в истории человечества. Будто бы на крейсер в сопровождении отряда красных моряков «взошла женщина невероятной, нечеловеческой красоты, огромного роста, с косами вокруг головы. Лицо бледное. Ни кровинки. Словно ожившая статуя».
Она будто бы и распорядилась дать залп из корабельной пушки. Моряки крейсера молча переглянулись: женщина на корабле — плохая примета, но команде подчинились и выстрел произвели.
Говорили, что это была Лариса Рейснер, писательница, вступившая в партию большевиков сразу после революции. Тогда же её назначили исполнять обязанности комиссара Генерального морского штаба. Среди товарищей её называли: «Женщина революции», «Муза революции» и «Диана-воительница». И вспоминали, что в переводе с латинского её имя означает не то «крепость», не то «чайка». Решительная и непримиримая красавица, ставшая во время Гражданской войны политработником Красной армии, она была женой комиссара по морским делам России Фёдора Раскольникова. Их называли «Морской парочкой», а её в народе считали ЗАМестительницей КОМиссара ПО МОРским ДЕлам, навеки наградив таким образом Ларису Михайловну исключительно выразительной аббревиатурой: «ЗАМКОМ ПО МОРДЕ». Сама себя она называла «КОМОРСИ», то есть Командующая МОРскими СИлами.
Мичмана Балтийского флота Фёдора Раскольникова в декабре 1917 года назначили комиссаром Морского генштаба, а затем морским министром. Тогда же, следуя традициям старого времени, он вместе со своей женой Ларисой Рейснер вселился в казённую квартиру в здании Адмиралтейства, которую совсем недавно занимал последний царский морской министр адмирал Иван Константинович Григорович. Лариса Михайловна быстро освоилась. Здесь, в кругу своих близких родственников, которых в Петрограде называли «Ревсемейством», она любила устраивать приёмы для бывших богемных приятелей. Угощала их редкой в голодном Петрограде икрой и другими деликатесами, блистала театральными нарядами, взятыми в костюмерных Мариинского театра, и возмущалась буржуазным убранством квартиры царского министра.
В этих же ярких вызывающих нарядах, придуманных художником Бакстом, ничуть не смущаясь, она могла навестить своих литературных знакомых, пригретых новой властью в Доме искусств на Мойке, так же запросто, как ещё совсем недавно посещала эстетствующих поэтов в «Башне» Вячеслава Иванова на Таврической улице.
Скандальная биография Ларисы Рейснер связана не только с Фёдором Раскольниковым но и с именем одного из самых влиятельных партийных руководителей страны Карла Радека, которого не без оснований считали вторым мужем Ларисы. Ему удавалось «похищать» Ларису даже из общих с Раскольниковым путешествий или командировок. Среди партийных тусовок был популярен придуманный каким-то острословом язвительный перифраз пушкинских строк из «Руслана и Людмилы». Из него становится понятным, кого в народе считали инициатором таких «похищений»:
Лариса Михайловна неожиданно умерла от брюшного тифа в феврале 1926 года в возрасте тридцати одного года. Говорят, заразилась, выпив «от неосторожности или на бегу» стакан сырого молока.
Глава VIII
5 сентября 1918 года. Государственный террор
До 1917 года большевики во главе с Лениным категорически отвергали и даже неоднократно публично осуждали практику индивидуального террора. Однако это не помешало, во-первых, отдать дань уважения террористам прошлого и, во-вторых, использовать их имена для реализации своих политических планов. Большевики понимали, что в стране почти поголовной неграмотности, какой досталась им Россия, городская топонимика в распространении новых идей играла исключительно важную роль, как, впрочем, любой зрелищный вид искусства. Не зря Ленин так ратовал за цирк и кино как наиважнейшие художественные жанры. Для восприятия зрелищ не нужны ни умственные усилия, ни знание родного языка. Конечно, и топонимический язык требовал кое-каких грамматических навыков, но ярко выписанные, состоящие всего из одного-двух, редко трёх слов, широко растиражированные на десятках, а то и сотнях адресных табличек названия улиц были понятны как митинговые лозунги. Кроме того, они были у всех на слуху. В этом смысле уличная топонимика обещала стать идеальным инструментом для усвоения пропагандистских материалов. Большевики не преминули им воспользоваться.
В рамках этой программы полностью был заменён привычный штат «небесных покровителей» заводов и фабрик, учебных заведений и общественных организаций. Среди новых патронов оказались не только те, кто сложил голову на алтарь отечества, но и те, что благополучно здравствовал на этом свете и вовсе не собирался на тот. Титульные доски на фасадах советских организаций запестрели именами революционных деятелей, отчеканенными в бронзе и выбитыми на граните и мраморе.
Наиболее массовое переименование приурочили к пятой годовщине Октябрьской революции. В народе оно получило название «Красное крещение» и сопровождалось политическими декларациями типа: «Шаг за шагом, черта за чертой мы будем стирать надписи старого времени. Пройдут годы, и ничто больше не будет напоминать проклятого прошлого».
Одновременно адресные таблички Петрограда заполонили имена новых героев, среди которых на первых ролях выступали заговорщики, террористы, бомбисты и экспроприаторы самого высшего пошиба. Успех превзошёл все ожидания. Степан Халтурин, Андрей Желябов, Иван Каляев, Софья Перовская стали образцами для подражания миллионам юных пионеров, готовых слепо подчиняться, безоглядно идти и бездумно верить. Почва для массового террора была хорошо удобрена.
Почти сразу после Октябрьского переворота, в ответ на покушение на Ленина, совершённое 30 августа в Москве, и на убийство в тот же день председателя Петроградской ЧК Урицкого в Петрограде, в большевистской России официально объявили так называемый Красный террор. В Постановлении впервые террор назвали «террором»: «Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад Председателя
Всероссийской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениям по должности о деятельности этой Комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путём террора является прямой необходимостью». Таким образом, Красный террор открыто ставил своей первоочередной задачей физическое уничтожение политических противников. Так большевики фактически взяли на вооружение программные положения прокламации Петра Зайчневского 1862 года, в которой революционный террор провозглашался единственным методом переустройства мира. Но если тогда жертвами террора его организаторы назначали отдельных, наиболее одиозных, по их мнению, представителей государственной власти, то теперь само государство начинало террор по отношению к своему народу. Не обошлось и без оправдания террора цитатами из классиков революционной теории, пусть и сомнительного происхождения. Так, если верить фольклору, ссылались на Ленина, который будто бы однажды, рассуждая об экономических связях с Западной Европой, произнёс: «Капиталисты сами продадут нам верёвку, на которой мы их повесим».