Наум Синдаловский – Легенды и мифы Невского проспекта (страница 50)
Анна взяла псевдоним Ахматова, по имени одного из предков своей матери, золотоордынского хана Ахмата, прямого потомка Чингиса. По отцовской линии она была гречанкой и хорошо говорила по-гречески. Ее предком был критянин Эммануил Гороспатьяс. По утверждению самой Анны Андреевны, ее греческие предки были морскими разбойниками. О них сохранилась семейная легенда, как одна из женщин, у которой муж умер в море, сама довела корабль до берега. К своему псевдониму Анна Андреевна относилась более чем серьезно. Корней Иванович Чуковский вспоминает, как однажды в разговоре об известном искусствоведе, художественном и литературном критике Эрихе Федоровиче Голлербахе, Ахматова возмущенно сказала: «Этот Голлербах черт знает что написал обо мне. Дурак такой! У его отца была булочная, и я гимназисткой покупала в их булочной булки, отсюда не следует, что он может называть меня Горенко. И как он смеет! Кто ему позволил! Это черт знает что!». А ее сын Лева иногда даже одергивал мать: «Не королевствуй».
Вероятно, вся эта экзотика оказала немалое влияние на многочисленные прозвища, которыми награждали Анну Андреевну впоследствии. Большинство ее прозвищ восточного происхождения. Восток в богемной среде рождал романтическую мистику. Так, ее называли: «Татарская княжна», «Чингизидка», «Египтянка», «Египетская мумия», «Последняя херсонеситка», «Ассирийка», «Ассирийская царевна», «Ведьма», «Колдунья» и даже «Акума», что в переводе с японского означало: «Нечистая сила», а с древнееврейского Акум – Язычник. В Царском Селе, где она жила, среди соседей, из-за случавшихся с ней приступов сомнамбулизма ее называли «Лунатичкой». А когда она вышла замуж за Николая Гумилева – «Гумильвицей». В прозвищах не было недостатка. Даже ее сын время от времени повторял: «У меня папа поэт, а мама истеричка». Пожалуй, единственным прозвищем Анны Ахматовой, не имеющим отношения ни к мистике, ни к происхождению, было «Северная звезда». Хотя и оно возникло по принципу противопоставления. Известно, что Ахматова родилась на Черном море.
Петербурженка с годовалого возраста, Ахматова с 1890 по 1916 год жила и училась в Царском Селе. По воспоминаниям современников, дому, в котором она жила в Царском Селе, сама придумала прозвище: «Холодный дом». Он находился на улице Широкой, в непосредственной близости от вокзала. В 1919 году дом сгорел, как говорят, от «белой» бомбы. Привычка давать своим домам прозвища у Ахматовой сохранилась на всю жизнь. С ее легкой руки дом № 17 в Тучковом переулке Васильевского острова, где она проживала в 1914–1917 годах, называется «Тучка», а выделенная ей Литфондом дача в Комарове, где Анна Андреевна провела последние годы жизни, – «Будка». Даже, по выражению Фаины Раневской, для «скопища гостей своей „Будки“ она придумала прозвище: „Станция Ахматовка“».
В поэтический мир Петербурга эта яркая, величавая женщина с характерным профилем вошла рано, еще до появления в 1912 году ее первой книги стихов «Вечер». На многочисленных вечерах поэтов, в которых она постоянно принимала участие, Ахматова выделялась не только собственным поэтическим голосом, но и необыкновенной экзотической красотой, страстностью и женственностью. Лидия Чуковская записала рассказ о том, как один скульптор собирался лепить Ахматову, но потом передумал. «Неинтересно. Природа уже все сделала», – проговорил он. Ее инициалы, состоящие из трижды повторяющейся одной, но зато первой буквы русского алфавита, позволили многим с почтительным благоговением величать ее: «А в кубе». Ее окружал ореол некой мистической тайны. В 1910-х годах в Петербурге жили устойчивые легенды, одна невероятнее другой. То у Ахматовой был роман с поэтом Александром Блоком, то с императором Николаем II. Ну уж если не с самим императором, то с кем-то из великих князей точно. Легенду не опровергали. Это добавляло острой таинственности в складывающийся загадочный облик поэтессы.
В январе 1913 года, мысленно обращаясь к своим друзьям – постоянным посетителям знаменитого литературно-артистического кабаре «Бродячая собака», она пишет грустные строки:
С тех пор в литературных кругах Петербурга за ней прочно закрепляется, наряду с «Царскосельской музой», еще одно прозвище: «Царскосельская бражница». На удивление всем, это стихотворение оказалось пророческим:
С неумолимой непреклонностью одна за другой на Россию надвигались трагические даты. Наступил 1914 год, стремительно приближался 1917-й. Пройдет еще четыре года, и в 1921 году в жизни Ахматовой наступит первый, по выражению самой Анны Андреевны, «несчастный» август – месяц, который на многие десятилетия станет мистической вехой в жизни поэтессы. В августе 1921 года умер Александр Блок, поэт, перед гением которого Анна Ахматова преклонялась. В мифологии Петербурга связь Анны Ахматовой с Блоком считалась даже интимной. В августе того же года был расстрелян ее первый муж, поэт Николай Гумилев. В августе 1949 года арестовали ее другого мужа, искусствоведа Николая Пунина, который умрет в Сибири. Это произойдет тоже в августе, в 1953 году.
Смерть Александра Блока и расстрел Николая Гумилева произошли почти одновременно, с разницей в одну неделю. Анна Андреевна тяжело перенесла и ту, и другую смерть. Она ушла в себя. Обострились ее восточные черты. Она стала похожа на статую. В Петрограде ее жалели и называли «Поэтической вдовой».
Чтобы понять безысходное отчаяние и чувство вины, охватившие ее в 1921 году, напомним одну ее творческую и биографическую историю. Во время Первой мировой войны она написала патриотическое стихотворение «Молитва»:
Через много лет Марина Цветаева спросила Ахматову: «Как вы могли написать: „Отыми и ребенка, и друга“? Разве вы не знаете, что в стихах все сбывается?».
Надо сказать, таинственная мистика смерти преследовала Анну Андреевну всю жизнь. В 1930–1940-х годах Ахматова была близка с Владимиром Георгиевичем Гаршиным, племянником писателя Всеволода Гаршина. Позднее они расстались. Много лет спустя у нее вдруг треснула старинная камея. Как потом выяснилось, произошло это в день смерти Гаршина.
На этом мистика августа не закончилась. В августе 1946 года вышло в свет печально знаменитое Постановление ЦК ВКП(б), прямым следствием которого стали беспрецедентные гонения на поэтессу. Ее поэтическое имя надолго исчезло со страниц газет и журналов, а о выпуске книг никакой речи не могло идти вообще. В 1957 году Анна Андреевна сформулирует свое отношение к августу в поэтических строчках:
Официально считается, что инициатором Постановления был секретарь ЦК ВКП(б), отвечавший за культуру и искусство, А.А. Жданов. С Ахматовой у него были старые счеты. Еще накануне Великой Отечественной войны он собирался обрушить на нее всю мощь партийной идеологии. Ахматова раздражала. Она была независима, да и писала Бог знает что. Фаине Раневской молва приписывает анекдот, который будто бы и в самом деле произошел с Анной Ахматовой. В 1940 году Анне Андреевне удалось опубликовать ставшие ныне хрестоматийными четыре строчки:
Тогда же она должна была прочитать стихи по радио. Но секретарь Ленинградского обкома по пропаганде написал на экземпляре стихотворения резолюцию: «Надо писать о полезных злаках, о ржи, о пшенице, а не о сорняках». У советской власти и вправду были серьезные претензии к Анне Андреевне.
Спас Ахматову, как рассказывает легенда, опубликованная поэтом Анатолием Найманом, хорошо знавшим Анну Андреевну, не кто иной как министр иностранных дел фашистской Германии Иоахим Риббентроп. По происхождению он был петербургским немцем. Однажды, уже будучи крупным фашистским государственным деятелем, Риббентроп посетил с официальным визитом Советский Союз. Проезжая в сопровождении министра иностранных дел В.М. Молотова по Невскому проспекту в Ленинграде, Риббентроп, который, оказывается, был знаком с Молотовым по школе, спросил у него: «Вячеслав, а как поживает кумир нашей молодости, поэт, которого мы боготворили, как поживает Анна Ахматова?». – «Да вот проштрафилась, пришлось принять о ней постановление ЦК». – «Ну, ты уж похлопочи за нее ради меня». Молотову пришлось пообещать. Будто бы тогда он обратился к Жданову, и Ахматова в тот раз была спасена.
Согласно другой легенде, опала с Ахматовой была снята по другой причине. Будто бы Сталин однажды заметил, что его дочь Светлана переписывает в тетрадку чьи-то стихи. «Чьи это?» – проходя мимо, поинтересовался отец. «Ахматовой». – «А зачем переписывать, возьми книгу». – «Так ведь не издают», – наивно попыталась оправдаться Светлана. Сталин ничего не ответил, но стихи Ахматовой очень скоро вновь появились в печати.