Нацумэ Сосэки – Придорожная трава. Роман (страница 3)
– Но Кэн-тян стал таким солидным, вот это прекрасно. Когда ты уезжал за границу, я думала, уж не доведётся ли нам встретиться вновь в этой жизни, и вот ты вернулся цел и невредим. Если бы твой отец и мать были живы, как бы они обрадовались.
Глаза сестры наполнились слезами. В детстве Кэндзо она постоянно говорила:
– Когда-нибудь у сестры будут деньги, и я куплю тебе, Кэн-тян, всё, что захочешь.
А в другие моменты говорила:
– В такой глуши этот ребёнок никогда ничего не добьётся.
Кэндзо, вспоминая прежние слова сестры и её манеру говорить, горько усмехнулся про себя.
V
Даже пробуждая в памяти эти старые воспоминания, Кэндзо всё острее замечал, как сильно постарела его сестра, которую он не видел так долго.
– Кстати, сколько вам лет, сестра?
– Я уже старуха. Пятьдесят один, вот как, братец.
Сестра усмехнулась, обнажив редкие жёлтые зубы. Честно говоря, цифра пятьдесят один показалась Кэндзо неожиданной.
– Выходит, разница с моими годами – больше чем целое поколение. А я-то думал, что от силы лет десять-одиннадцать.
– Что ты, что ты, какое там поколение. Целых шестнадцать лет разницы между нами, Кэн-тян. Мой муж – год Овцы, третий год Дракона, а я – в год Змеи. Кэн-тян, ты, кажется, в год Свиньи?
– Не знаю, как там что, но мне в любом случае тридцать шесть.
– Проверь, посчитай, обязательно окажется год Свиньи.
Кэндзо даже не знал, как вообще высчитывают свой знак по году рождения. Разговор о возрасте на этом и закончился.
– А его сегодня нет дома? – спросил он о Хида.
– Со вчерашнего дня на дежурстве. Если бы только в свои, то в месяц выходило бы всего три-четыре раза, но ведь ещё и другие просят подменить. Да и если лишнюю ночь подработать, всё равно сколько-то да получишь, вот и берёшься за чужую работу. В последнее время получается, что ночует он там и приходит сюда почти поровну. А может, даже там чаще.
Кэндзо молча посмотрел на стол Хида, стоявший у сёдзи. Рядом с аккуратно и чинно стоящими письменным набором, папкой для бумаг и свитками для писем были поставлены две-три конторские книги с красными кожаными корешками, обращёнными в его сторону. Под ними лежали и маленькие счёты, начищенные до блеска.
По слухам, у Хида в последнее время была какая-то странная связь с женщиной, и поговаривали, будто он содержал её совсем рядом со своим местом работы. Кэндзо думал, что, возможно, именно поэтому тот не возвращался домой, ссылаясь на дежурства.
– А как Хида в последнее время? Сильно постарел, наверное, и стал серьёзнее, чем раньше?
– Да что ты, всё такой же. Он ведь человек, рождённый только для собственных утех, ничего не поделаешь. То представления, то театр, то борьба сумо – только бы деньги были, так он целый год напролёт бегает по ним. Но странное дело, то ли от возраста, то ли ещё почему, но, по сравнению с прежними временами, вроде бы стал немного добрее. Раньше, как Кэн-тян знаешь, совсем с ним было трудно, уж очень он был крут. И пинал, и колотил, и за волосы таскал по всей комнате…
– Но зато и сестра не из тех, кто отступает.
– Да что ты, я разве хоть раз руку на него поднимала? Никогда такого не было.
Кэндзо, вспомнив вспыльчивую сестру в прошлом, невольно развеселился. Их потасовки отнюдь не ограничивались тем, что она, как сейчас признавалась, лишь оказывала сопротивление. В частности, в словах сестра была куда искуснее Хида, раз эдак в десять раз. И всё же ему стало как-то жаль эту неуступчивую женщину, которую муж дурачил, и которая, раз он не возвращался домой, твёрдо верила, что её супруг обязательно ночует на работе.
– Давно не виделись, может, я вас чем-нибудь угощу? – сказал он, глядя на лицо сестры.
– Спасибо. Ты как раз вовремя про суши заговорил, ничего, что не диковинка, но поешь, пожалуйста.
Сестра была из тех женщин, которые, едва завидев гостя, не взирая на время, непременно должны его чем-нибудь накормить. Кэндзо, ничего не поделаешь, уселся поудобнее и решил наконец приступить к разговору, ради которого и явился.
VI
В последнее время Кэндзо, возможно, оттого, что слишком напрягал голову, чувствовал себя неважно. Временами, как ему казалось, он вспоминал о необходимости двигаться, но в груди и в животе становилось только тяжелее. Он старался быть осторожным и, помимо трёхразового питания, по возможности ничего не брать в рот. Но даже это не могло противостоять настойчивости сестры.
– Но ведь суши-норимаки ведь не повредят здоровью. Сестра специально для Кэн-тяна заказала, чтобы угостить, так уж пожалуйста, съешь. Не хочешь?
Кэндзо, ничего не поделаешь, набил рот безвкусными норимаки и принялся жевать, работая ртом, пересохшим от табака.
Сестра была так разговорчива, что он всё не мог сказать того, что хотел. Хотя он пришёл с вопросом, который хотел давно задать, этот полностью пассивный диалог начинал его понемногу раздражать. Однако сестра, похоже, совершенно этого не замечала.
Любя не только угощать, но и одаривать других, она принялась упрашивать Кэндзо взять старую потемневшую картину с изображением Дармы, которую он похвалил в прошлый раз.
– Такая старая вещь, а держать её дома всё равно незачем, так что забирай с собой. Да и Хида она уж точно не нужна, какой-то грязный Дарма.
Кэндзо не сказал ни что возьмёт, ни что не возьмёт, а лишь горько усмехнулся. Тогда сестра вдруг понизила голос, словно собираясь поведать какую-то тайну.
– Честно говоря, Кэн-тян, я всё собиралась рассказать тебе, когда ты вернёшься, и вот молчала до сегодняшнего дня. Кэн-тян, наверное, только приехал и занят, да и если бы сестра пришла к тебе, раз у тебя есть жена, о таком было бы немного трудно говорить… Да и хоть бы письмо написала, но ты же знаешь, я неграмотна…
Предисловие сестры было и многословным, и комичным. Когда он думал, что эта женщина, которая в детстве, как ни учили её письму, всё плохо запоминала и в конце концов так и не смогла выучить даже самые простые иероглифы, дожила с этим до пятидесяти одного года, ему было и жаль свою сестру, и немного стыдно за неё.
– Итак, сестра, о чём же вы хотели рассказать? Честно говоря, я сегодня тоже пришёл кое о чём с вами поговорить.
– Вот как? Тогда бы сначала тебе нужно было высказаться. Почему же сразу не начал?
– Да потому, что не мог же так сразу.
– Не стоит так церемониться. Мы ведь брат с сестрой, родные люди.
Та совершенно не замечала очевидного факта, что её болтовня сама закрывала рот собеседнику.
– Давайте сначала разберёмся с вашим делом. Что вы хотели сказать?
– Честно говоря, Кэн-тян, мне очень неловко, хорошо это или плохо, но я тоже старею, здоровье слабеет, да и муж у меня такой, знаешь, ему бы только самому хорошо, а уж что там с женой стрясётся, ему и дела нет… Правда, доход в месяц мал, да и обещения никуда не денешь, так что, если сказать, что ничего не поделаешь, то так оно и есть…
Слова сестры, как и подобает женщине, были весьма витиеваты. Казалось, они с большим трудом приближаются к цели, но основной смысл Кэндзо понял хорошо. Он подумал, что, вероятно, она хотела попросить увеличить выдаваемые ей ежемесячно деньги на карманные расходы. Поскольку слышал, что даже те деньги, что он даёт сейчас, у неё часто перепадают мужу, эта просьба вызывала в нём и жалость, и досаду.
– Пожалуйста, подумай о том, чтобы помочь сестре. В конце концов, с моим здоровьем я всё равно долго не протяну.
Это были последние слова, вышедшие из уст сестры. Кэндзо всё же не смог сказать, что не хочет.
VII
У него была работа на завтра, которую нужно было обязательно закончить ещё сегодня вечером. Сидеть с этой сестрой, не признававшей никакой ценности времени, и до бесконечности слушать её болтовню было для него в некоторой степени мучительно. Он собрался было уходить, и, уже на пороге, наконец заговорил о мужчине без шляпы.
– Вообще-то, на днях я встретил Симаду.
– Да? Где?
Сестра вскрикнула, словно удивившись. Она была той, кто любила напускать на себя наигранно преувеличенное выражение лица, часто встречающееся у необразованных уроженок Токио.
– Рядом с полем Ота.
– Значит, совсем рядом с тобой. И что же, ты что-нибудь сказал ему?
– Сказал? Да особо нечего было и говорить.
– Верно. Если Кэн-тян сам ничего не скажешь, ему и говорить-то не с чего, да и не за что.
Слова сестры были полны желания угодить Кэндзо. Спросив его: «А во что он был одет?» – она добавила: «Значит, живёт небогато». В этом сквозило некоторое сочувствие. Однако, заговорив о его прошлом, она стала использовать весьма язвительные интонации.
– Какой же он упрямый, такого упрямца поискать! Говорит, сегодня последний срок, любой ценой забирает, и сколько ни оправдывайся, сидит себе и не шелохнётся. В конце концов, я тоже рассердилась и сказала: очень жаль, денег нет, но если подойдёт что-то из вещей, то забирайте хоть кастрюлю, хоть котёл. И он говорит: тогда возьму котёл. Ну не смех ли?
– Но ведь котёл, он тяжёлый, его и унести-то невозможно.
– Но уж если этот упрямец что задумал, то кто знает, на что он пойдёт, лишь бы унести. Он назло, чтобы я в тот день не смогла сварить рис, специально так поступил, вот какой он злой человек. В общем, ясно, что ничего хорошего от него в будущем ждать не приходится.
Для слуха Кэндзо этот рассказ прозвучал не просто как забавный. Его собственная тень, запутавшаяся в этих отношениях, возникших между тем человеком и сестрой, была для него скорее печальной, чем смешной.