Натиг Расулзаде – Всадник в ночи. Игра в покер (страница 1)
Натиг Расулзаде
Всадник в ночи. Игра в покер. Дилогия
© Натиг Расулзаде, 2024
© Издательство «Azərnəşr», 2024
Всадник в ночи
Повесть
А летом, после заката, в светлые, чистые сумерки из соседних дворов на эту сгорбившуюся городскую улочку выходили женщины и садились у дверей. Грызли семечки, пили чай, рассказывали смешное, судачили. Когда становилось совсем темно, входили во дворы по двое-трое, намеренно громко переговариваясь, чтобы распугать маленьких серых грызунов на своем пути – в этих двориках, которые своей площадью вполне могли сойти за большие комнаты, не переводились мыши – шустрые, удивительно прожорливые, с хищными, воспаленными глазками, они не дохли ни от каких химикатов. А сын доктора, двадцатипятилетний балбес Гасым даже купил воздушку, и со своей веранды на втором этаже часами высматривал изредка перебегавших через дворик мышей, стрелял в них азартно, весело, с удовольствием, хотя редко попадал. Мыши, в которых все же удавалось Гасыму попасть, тонко, истерически визжа, ускакивали в свои норы, немыслимые щели, каких тут было множество, ускакивали жалким писком проклиная балбеса Гасыма с его воздушкой.
И в этот сумеречный час на улице, забытой прохожими, играли дети – девочка и три мальчика:
Тараторила девочка считалку, вовсе не вникая в суть ее слов, и тоненькая рука ее на миг останавливалась, указывая на длинноволосого мальчика в ярких, по колено штанишках.
– Король! Я – король! – исступленно кричал мальчик, давая выход еще далеко неосознанному чувству поглощавшего его первенства, тщеславию, тревожащему его честолюбивую натуру, что, не видя пока другого выхода, находило выход в крике.
– Я король – кричал он на всю улицу, тревожа спокойную дремоту летних сумерек.
А мать у двери говорила строго:
– Перестань кричать! Сейчас же перестань!
И рука девочки, выпалившей одним духом безобидную считалку, рука с грязными разводами под ногтями, завороженно застывала в воздухе, словно испуганная этой исступленной страстью, неожиданно исторгнутой из хрупкого тела.
– Я – король!
В комнату, нахально заблистав, просунулась лысая голова с оттопыренными ушами.
– Зохраб Балаевич, там привезли…
– Сейчас! – он тут же выскочил из-за стола, обаятельно, сердечно улыбнулся посетителю. – Боюсь, что задержу вас. Неотложные дела. Придется вам в другой раз… Извините. – И, выждав, пока посетитель уйдет, стремительно вышел из кабинета.
Ушастый помощник ждал в коридоре. Завидев выходящего из кабинета Зохраба, он с испуганной поспешностью прижался к стене, пропуская Зохраба вперед, и засеменил рядом, стараясь приноровиться к его шагу. Они шли извилистым, узким, полутемным коридорчиком, и помощник негромко, почтительно сообщал:
– Как договорились, шеф, – он знал, что Зохрабу нравилось это обращение. – Я все у них проверил, шеф. Можете не беспокоиться. Накладные в полном порядке. Вам только подписать осталось. Сверх – сорок, метр на метр…
– Что так мало? – недовольно обронил Зохраб.
– Больше у них не оказалось – виновато произнес помощник. – Но кожа качественная, сам убедился. Хотя, конечно, плохо, что такая маленькая партия товара…
– Где они?
В коридоре царил запах кожи и мануфактуры, несколько приглушенный запахом дуста.
– В маленьком дворике, – запоздало ответил помощник, и тут же обжегся об рассерженный взгляд Зохраба.
Они вышли в ослепительно яркий после полутьмы коридора дворик, почти все пространство которого занимал грузовик с прикрытым верхом. Зохраб за руку поздоровался с тремя небритыми, хмурыми на вид мужчинами, стоявшими возле грузовика.
– Ну как? – спросил он.
– Все в порядке – сказал один из мужчин и кивнул на помощника Зохраба. – Вот он уже проверял…
– Все в порядке, кроме того, что товару кот наплакал, – оборвал его Зохраб. – А значит, нечего говорить о порядке.
– Тут мы уже ни при чем, – отозвался второй мужчина. – Дали сколько смогли. Больше нет.
– Сдайте товар Гашиму. Вот он вырос из-под земли. Давайте подпишу, – сказал Зохраб.
Во дворе неожиданно появилась – словно, и на самом деле, из-под земли возникла – тяжелая фигура пузатого Гашима. Он с готовностью поймал, будто проглотил, последние слова Зохраба.
– Будет сделано, шеф, – сказал Гашим.
– Расчет, как всегда, наличными, – напомнил один из приехавших на грузовике.
– Гашим, рассчитываешься из кассы, – бросил Зохраб.
– Через пятнадцать минут ждут на главном складе, – почти шепотом предупредил помощник.
– Пригони машину к выходу, – Зохраб кинул ему ключи. – Я загляну в контору. Мотор не глуши.
Помощник мигом исчез. Зохраб нырнул обратно в маленькую ободранную дверь, торопливо прошел по вонючему коридорчику и ворвался в крохотную комнатенку – бухгалтерию, где две женщины – пожилая и молодая, одинаково поистертые, с одинаковыми бледными усталыми, неинтересными лицами – копались в ворохе бумаг, щелкая на счетах и потом уныло, однообразно что-то записывали.
– Расход конторы за последние две недели. Живо! – бросил Зохраб, и пока женщины лихорадочно искали нужную бумагу, вытянул из пачки «Кента» сигарету, щелкнул золотой зажигалкой и закурил.
Пожилая протянула ему листок. Он выхватил у нее, пробежал глазами, швырнул на стол, стремительно исчез.
– Ох, пронесло, – с облегчением вздохнула пожилая. – Каждый раз, когда он заходит, у меня поджилки трясутся.
– Еще бы, – охотно подхватила молодая. – Только его издали увижу, хоть на улице, хоть где, – колени подгибаются…
Зохраб выскочил во двор – этот был побольше первого – и оттуда – на улицу.
Пока он пересекал двор его трижды перехватывали – двое мужчин с какими-то бумагами, и один – с большим куском кожи в руках.
Зохраб коротко, не вынимая изо рта сигареты, что-то пролаял негромко двум, те поспешно, согласно закивали, разбежались; у третьего взял кожу, помял, понюхал, швырнул обратно тому на руки, и мужчина, довольный, протрусил обратно по двору как крыса с добычей в свою нору, юркнул в дверь, из которой вышел.
На улице Зохраба ждала машина марки «Жигули»-06», на спидометре с цифрой 2000 км. Завидев его, помощник выскочил из-за руля. Машина тихо, неторопливо урчала.
– Заполнял? – коротко обронил Зохраб.
– Час назад, – с готовностью отозвался помощник. – Полный бак.
Зохраб сел, хлопнул дверцей, выжал сцепление, и, взяв с места с визгом, машина на скорости помчалась по узенькой, грязной улице. Оставалось одиннадцать минут до встречи. Он гнал машину как сумасшедший. Не любил опаздывать на деловые встречи. Время ценил. И другим не прощал опозданий.
– Я – король!
В то время семилетний малыш в коротеньких ярких штанишках внезапно, в один день потерял вкус к музыке, которой начинали пичкать пробуждающего вундеркинда сердобольные родители и занялся лепкой. Отец и мать были откровенно огорчены. Наступала та, ущербно-тоскливая пора в обучении, когда будущего гения для его же блага приходилось сажать за инструмент насильно, заставляя заниматься из-под палки. А как же иначе? Ребенок, хоть и одарен, но не смышлен. А то, что одарен не подлежало никакому сомнению. Изыди, сатана, сомнения! Нет, нет, мальчик талантлив и, может, даже очень. Пророчество блестящего будущего знаменитого пианиста и композитора было прочитано проницательным папашей в восхищенном взгляде старенького, подержанного, забывшего оставить сей уже далекий от него мир, учителя (что-то уж дряхлый больно, может и позабыл, как там оно, в музыке, мог бы за старость и скидку сделать, сбавить цену за урок, – эта расчетливая мама старалась сэкономить на музыкальном образовании вундеркинда. Нет, нет, не говори так, человек заслуженный, в своем роде уникальный, я хочу сказать, музыкант, ты только представь – был знаком с Шаляпиным!.. А может, врет? – резонно спрашивала мама, и заметив огорченный ее безнадежный деловитостью взгляд мужа, спешила сгладить свою неоправданную недоверчивость. – А если даже не врет, то, наверняка, под знакомством подразумевается… наверное, Шаляпин в фойе наступил ему на мозоль и вежливо извинился – вот и все знакомство… Ну ладно, допустим даже так, хотя допускать это у нас, согласись, нет никаких оснований… Но в конце концов, что значит для нас какая – то лишняя пара червонцев, когда речь идет о единственном сыне, – возражал отец).
Впрочем, надо отдать справедливость и зелененькому таланту – было, было что-то! Слух был отличнейший, и кое-что неуловимое, что старый музыкант, говоря об одаренном ученике, тщетно старался изобразить в воздухе своими костлявыми, истинно музыкальными пальцами. Ах жаль, жаль! Но мальчик рвался лепить Он постоянно рвался куда-то – быть первым на улице среди сверстников, заслужить похвалу папиных товарищей, приходивших в гости к ним, научиться быстро читать (как папа газету!) и вообще, поскорее вырасти, – и недетское беспокойство его воспринималось взрослыми, как мальчишеское нетерпение и буйные шалости – всего лишь. Ну, бог с ним, лишь бы человеком стал, думали родители вслух, кем бы ни был, для нас главное одно – лишь бы человеком стал, говорили они при посторонних, неизменно прибавляя в мыслях – лишь бы стал человеком известным, уважаемым, лишь бы прославился, развил свои таланты – вот так на самом деле думали огорченные родители. Первый блин комом. Блин – музыка. Отлично, хмуро бормотал отец. Пошли дальше…