Натиг Расулзаде – Игра в покер (страница 4)

– Вот я и пришел, – проговорила она с необычным акцентом, широко улыбаясь и чуть-чуть уродуя слова, пока он, остолбенев от неожиданности, разглядывал её и не верил своим глазам. – Вот я и подумал, вдруг ты захочешь увидеть со мной, вот, и не знаешь, откуда ты живешь… Вот… – закончила она и перевела дух.

Две бабки-вахтерши у дверей общежития во все глаза рассматривали африканку и со жгучим любопытством ждали, чем эта встреча закончится. Наконец, он пришел в себя.

– Извини, забыл, как тебя зовут… – тихо произнес он.

– А я тебя не говорил, – она улыбнулась, ослепив его рядом великолепных жемчужных зубов. – Я – Сэра. А тибе я знаю: Азик. Ты тогда много говорил. Очень пьяный. Я тибе понравился?

– Да, – сказал он, неловко оглядываясь, – Очень… понравился.

Возле лифта уже скапливался народ, в том числе и неудовлетворенные игрой бильярдисты, все с любопытством разглядывали необычную гостью.

– Давай поднимемся, – предложил он.

Когда они вошли в лифт, никто с ними, вроде бы из уважения к ней, не стал подниматься, но когда лифт тронулся и пополз наверх, вслед им понеслись восторженные крики и даже аплодисменты.

– Ооооо! Ууууу!

И одиночный шутливый крик завистливой души:

– Не давай ему, красавица!

Она звонко рассмеялась в лифте, он улыбнулся, но не знал, куда девать глаза.

– Дураки бесятся, – сказал он как бы оправдываясь и извиняясь за разнузданную «публику».

– А что мы будем там делать? – спросила она.

– То, что сейчас крикнули, – нашелся он, несмотря на свою еще продолжавшуюся растерянность.

Она вновь рассмеялась искренне, показывая свой покладистый, чудесный характер. Это ему понравилось.

– Я хотел приглашать тибе в ресторан, – сказала она. – Ты ведь голодный? Студент голодный, всегда хочет кушать.

– Вот здорово! Ты приглашаешь меня в ресторан?

– Да, – сказала она, кивком подтверждая свое намерение, и произнесла до того наивно, что он поначалу подумал, что она так шутит, – Я богатая.

– Богатая? А-а… Деньги из дома прислали?

– Не сейчас богатая, – постаралась пояснить она. – Всегда богатая. Какой хороший ресторан ты знаешь?

Они вышли из лифта, он подвел её к своей комнате, отпер дверь, и она вошла, но вошла так, будто давно жила здесь, уезжала и вот вернулась через какое-то время. Прошла и уселась в кресле, и стала, шевеля губами, шепотом читать страницу, что торчала из пишущей машинки.

– Ты что писал?

– Э-э… Ну, мы потом поговорим… Ты правда хочешь в ресторан, или здесь посидим, чаю попьем? Чай у меня есть…

– Я очень голодный, – сказала она, легонько похлопав себя по животу, – Одевайся. Если хочешь, потом придем сюда. А где твой товарищ-студент?

– Я один живу, – сказал он.

Возникла неловкая пауза, которую, наверное, надо было заполнить, но он не находил нужные слова, лихорадочно искал, но не находил, она же была совершенно спокойна с виду, совершенно раскована, как будто они давно знали друг друга и такое молчание было обычным делом, и не должно было напрягать ни её, ни его.

– Ты хочешь меня поцеловаться? – вдруг спросила она.

– Конечно, – тут же ответил он, понимая, что малейшая задержка с ответом могла бы быть губительна для их дальнейших отношений. А дальнейших отношений он хотел.

Она не хотела передавать ему инициативу, тут же подошла, обняла его, обдав великолепным ароматом дорогих духов, и поцеловала долгим, дух захватывающим поцелуем. Он весь задрожал, затрясся, стал по привычке раздевать её, расстегивать кофту, но она тут же его остановила.

– Сейчас – нет, потом – да, – сказала она.

Когда они вышли из комнаты и шли по коридору к лифту, их сопровождал восторженный свист его приятелей-студентов, околачивавшихся в коридоре от нечего делать, и ему было приятно, а она реагировала весьма сдержанной улыбкой, шла, высоко подняв голову, и была похожа на королеву их племени и на королеву красоты Кении, и всей Африки, и всего мира.

У лифта их догнал Витя.

– Раз такое дело, – начал он маловразумительно, – Я возьму твою машинку.

– Чтоб ты сдох! – тихо произнес он, но покорно кинул ему ключ от комнаты.

Когда ехали в такси, она призналась ему:

– Ты мне очень, о-о-очень нравился… – и взяла его руку своими черными пальчиками с перламутровым маникюром. И стала рассказывать о себе, как её семья живет в Найроби, какой богатый её отец, что он содержит четырех жен, и каждой из них построил шикарную виллу, и как она выучила язык и поступила в МГУ, и как…

Он уже не очень внимательно слушал её, у него мелькнула мысль, что ей безразлично слушает он, или нет, она как бы тренируется в знание языка, практикуется, потому что в самом начале, когда они вышли из общежития, она попросила, чтобы он поправлял её, если будет неправильно произносить слова, и он обещал, но неправильное произношение слов так мило у неё получалось, что он не торопился выполнять свое обещание.

– Я хотел бы оставаться здесь, не ходить в Найроби, – с загадочным видом сообщила она ему конфиденциально, когда они сидели в ресторане и двое юрких официантов увивались вокруг них, расставляя на столе заказанные блюда.

– Хорошо, – одобрил он её желание. – Только ты должна говорить о себе не «он», а «она», я хотела бы, хотела… Понятно?

– Да, я хотела…

– Вот и отлично, – сказал он, это было единственное в её разговорной речи, что он хотел поправить: неприятно, когда красивая девушка говорит о себе, как мужчина. – Хочешь водки?

– Нет, я не пью ничего плохого…

– В таком случае, закажем тебе хорошую водку, – пошутил он, но шутка бесследно растворилась в воздухе непонятая и непринятая.

Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом, который её вовсе не смущал, она улыбалась, поглядывала на него и чувствовала себя в этом дорогом ресторане вполне комфортно. Пухлые, влажные губы, влажный взгляд, нежная светло-черная кожа лица словно притягивала, хотелось дотронуться до её щеки, погладить, ощутить.

– Если хочешь поцеловаться, здесь можно, – сказала она так, будто ресторан был её домом.

– У тебя голубые глаза, – сказал он.

– Моя мать была шведка, глаза у неё, – ответила она. – Она умер…

Когда на следующий день пришла Соня, она уже была в курсе последних событий. Что-то такое было в самом воздухе, в самой атмосфере этого общежития, что никакие новости не держались у населения, распространялись, как срочные телеграммы-молнии.

– Женишься на ней, – язвительно произнесла Соня, с такой интонацией, что нельзя было понять – спрашивает, или утверждает. – Родителей обрадовал уже?

– Ты должна понять… Я люблю её… – неуверенность и беспомощность слышались в его интонациях, в том, как он старается не смотреть ей в глаза.

– Любишь? Черную!? – она мелко затряслась в беззвучном истерическом смехе. – Ты шутишь.

– Она не совсем черная, – словно оправдываясь, произнес он, – И вообще, не будь такой… расисткой, – сказал он, и тут же самому фраза показалась напыщенной, искусственной. – Людей надо делить не по цвету кожи, а… Кстати, у неё такая потрясающая кожа! Ну, просто шелк, шелк… и она не совсем черная, правда…

– Светло-черная, – пошутила она, и вдруг сердито, со злобой в голосе спросила, – Уже было, было?!

– Как ты догадалась: светло-черная? Я о ней так и думал: светло-черная… – ответил он, проигнорировав её вопрос, – А по душевным качествам… – хотел продолжить он, но она тут же перебила.

– Что по душевным качествам? – спросила она.

– Делить. Людей делить по душевным… – он не успел договорить.

– Не могу поверить! – сердито перебила она, – И все? Не верю, не верю, как говорил Станиславский. Уж тебе бы он точно не поверил. Не верю, что ты влюбился в негритянку. И где вы занимаетесь совокуплением?

– Не будь такой вульгарной.

– О, Господи, кто бы говорил о вульгарности!..

– На меня подействовало её воспитание, её аристократичность, она не позволяет мне быть грубым и вульгарным, – сказал он, рисуясь, и ясно было, что он шутит и хочет подразнить ее.

В самом начале их знакомства, когда они остались наедине в квартире на «Большой полянке», которую она снимала, она вдруг – видно, не понравилось его неуверенное поведение – спросила:

– Ты меня стесняешься?

– Нет, что ты, – ответил он, подтвердив свои слова делом: подошел к ней вплотную, поцеловал в губы долгим страстным поцелуем, потом, чтобы уверить её, что не стесняется, расстегнул ширинку, вытащил и показал, доказывая, что и тут наглости и нахальства не меньше, чем в Найроби.

– О-о! – произнесла она.