Наташа Ридаль – Последний вздох Аполлона (страница 4)

На целую минуту в салоне воцарилась тишина. Потом Кэт спросила почему-то шепотом:

– Ты возишь это письмо с собой?

– Всегда. Я верю, что однажды разгадаю тайну Джека. Это письмо принесет мне удачу.

– Я бы не отказалась на него взглянуть, – произнесла Лючия чуть дрогнувшим голосом.

Найтли достал из кармана фрака сложенный листок пожелтевшей бумаги.

– Прошу.

Забирая письмо, певица коснулась его пальцев и, будто нарочно, на мгновение удержала в своих. Калверт отдернул руку, точно ее ошпарили кипятком. Лючия развернула листок, но ее глаза, внезапно потемневшие, казалось, смотрели куда-то сквозь строчки. Она отложила письмо. У Мити невольно закралось подозрение, что ее интересовал не столько «талисман», сколько сам Найтли.

– Вы позволите? – спросил Холлуорд, протягивая руку. В отличие от Лючии, в его глазах искрилось неподдельное любопытство.

– Почему ты никогда не рассказывал мне об этом? – Кэтрин, прищурившись, взглянула на Калверта, пока Дюпон подавал десерт – пасту из засахаренных каштанов со взбитыми сливками.

– Разве тебя когда-либо волновало что-то кроме собственных прихотей? А меж тем ты могла бы гордиться братом: в своих расследованиях я всегда на шаг впереди полиции.

– А вот и нет, – мстительно возразила девушка. – Или ты уже забыл про того француза, что прошлой весной открыл отель в центре Лондона? Как же его звали? Отар? Таро? Не важно, – тут же отмахнулась она. – В его отеле ограбили баронессу Эддерли, и ты написал статью, в которой обвинил в краже хозяина-француза. Разве это не тот случай, когда твое хваленое чутье тебя подвело?

Митя густо покраснел, чувствуя, что поведение Кэтрин вышло за рамки приличий. На лице Шабо читалось явное волнение. Лакей и портье обменялись многозначительными взглядами, словно говоря: когда светские манеры забыты, господа ничем не отличаются от нас, простых смертных. А Кэт всё не унималась:

– После твоей статьи кто-то поджег отель. Мистер Таро задохнулся в дыму, спасая своих постояльцев. А на следующий день полиция арестовала горничную, сбежавшую с драгоценностями баронессы.

Найтли словно окаменел. Понять, что он чувствует, было невозможно.

– Калверт не мог знать, что всё так обернется, – пробормотал Митя.

– Действительно, – согласился Холлуорд, возвращая журналисту письмо Джека Потрошителя. – К тому же быть всегда правым – скучно и неоригинально.

– Благодарю, Холлуорд.

Митя почувствовал в голосе Найтли холодную учтивость человека, утратившего всякий интерес к беседе.

Глава 4

Два летних месяца в Италии стали самыми счастливыми в жизни Мити и совершенно исцелили от сновидений, в которых он тщетно разыскивал Калверта. Они жили на вилле, принадлежавшей одному из знакомых Найтли, известному миланскому аристократу. Здесь собирались художники и поэты, а звуки скрипки и виолончели уносились в чудесный сад, где растворялись в журчании каскадного фонтана. Сад был разбит в английском парковом стиле. В тени деревьев прятались статуи и беседки, а порой и Митя, которому всё труднее становилось делить Калверта с его итальянскими друзьями. Мите больше нравилось, когда они оставались вдвоем, гуляли по старым улочкам, заходили в галереи, вели бесконечные беседы о живописи. Он мог бы и вовсе обойтись без шумных вечеринок на вилле, но понимал, что они необходимы его другу. Журналист жаждал быть в центре внимания. А Дмитрий Гончаров уходил с этюдником на пленэр и воплощал в жизнь предсказание Найтли – превращался из школяра в настоящего художника-импрессиониста.

Собираясь в Гранд-Опера, он невольно вспомнил, как готовился впервые отправиться в оперу в Милане. Предвкушая приятный вечер в обществе Калверта под звуки очередного шедевра Верди, Митя стоял перед зеркалом и завязывал галстук. Алый шелковый аскот3, купленный в Лондоне для особых случаев, долго бесцельно хранился в коробке и вот наконец дождался своего часа. Митины пальцы справлялись с узлом не слишком умело. В какой-то момент, подняв глаза, он увидел в зеркале за своим плечом отражение Найтли.

– Повернитесь, Дмитрий, – властно сказал журналист, и молодой человек повиновался.

Казалось, целую вечность Калверт заворачивал и расправлял шелковую ткань, стоя так близко, что Митя не знал, куда смотреть и что делать с собственными руками. Кожа Найтли пахла бергамотом и лавандой, ненавязчиво, как пахнет только дорогой парфюм британской марки «Флорис». Митя совсем потерялся.

– Я согласен с Бальзаком: галстук играет такую же роль для костюма, как трюфели для обеда, – между тем невозмутимо говорил Найтли. Он зафиксировал узел булавкой и слегка прищурился. – Вот, другое дело. Надевайте фрак!

«Шикарный галстук и фрак ничего не изменят», – подумал Митя. В его лице не было ни одной аристократической черты, а тонкие волосы в последнее время стали слишком быстро редеть.

– Скажите, Калверт, как вы меня узнали? Мы ведь не виделись больше трех лет.

– Узнать вас было нетрудно. У вас очень запоминающаяся внешность, Дмитрий. Вы похожи на Гиацинта.

Скулы Мити порозовели. Он, разумеется, знал миф о прекрасном спартанском царевиче, в которого был влюблен сам Аполлон, бог света и покровитель искусств. Как-то раз, когда они состязались в метании диска, Аполлон случайно попал в Гиацинта (возможно тут не обошлось без происков ревнивого бога ветра Зефира), и юноша умер у него на руках.

– Напомните, чтобы я никогда не соревновался с вами в метании диска, – только и смог вымолвить Митя.

Лючия Морелли исполняла партию герцогини Леоноры в опере Верди «Трубадур», премьера которой недавно состоялась в Гранд-Опера. Найтли, поглощенный идеей новой статьи, отказался тратить вечер на выход в театр, и Митя поехал в Парижскую оперу в компании Бэзила Холлуорда.

Здание Гранд-Опера, построенное на целое столетие позже оперного театра в Милане, сразу поразило его воображение. Это был настоящий дворец: эклектичный южный фасад с изящной колоннадой и позолоченными статуями, великолепный вестибюль с парадной лестницей, разноцветный мрамор, роскошные люстры, мозаика на сводах. Большое фойе представляло собой галерею, визуально увеличенную в размерах за счет зеркал и огромных окон, из которых открывался вид на проспект, ведущий к Лувру. Зрительный зал показался Мите не менее впечатляющим, особенно с высоты четвертого яруса. Перед началом спектакля воздух, точно наэлектризованный, дрожал от гула голосов и взвизгивания валторн и тромбонов в оркестровой яме, потом свет погас и все звуки смолкли, чтобы через секунду переродиться в музыку Верди. Это было похоже на пульс огромного кита, в такт которому в его утробе бились сердца зрителей. Между актами зал снова оживал и звучал разноголосым хором, а во втором антракте к нему добавилось мурлыканье Холлуорда, без слов напевающего себе под нос песню цыганки Азучены.

Когда стихли финальные аплодисменты, Митя и Бэзил направились за кулисы – в грим-уборную Лючии. Преодолевая лабиринт из коридоров, американец заметил:

– Пару лет назад в газетах писали, что в Парижской опере прямо во время представления один из противовесов люстры упал на голову капельдинера. А еще я читал, что здесь, под зданием, находится подземное озеро. Воду из него используют в гидравлических машинах для обслуживания декораций.

Они посторонились, пропуская стайку молоденьких хористок, и продолжили путь, следуя за эхом их переливчатого смеха. В грим-уборной итальянской дивы не оказалось ни одного букета, хотя ей подарили много цветов.

– Я ожидал, что окажусь в цветочном раю, – сказал Митя, после того как они с Холлуордом выразили свои восторги по поводу постановки и в особенности выступления Лючии.

Горничная уже помогла ей переодеться, поэтому мужчинам было дозволено остаться. Певица сидела перед трельяжем и смывала грим. Она ответила, глянув на Митю через боковое зеркало:

– Сильные запахи плохо влияют на голос. Аромат цветов вызывает хрипоту. Жаль, потому что я люблю цветы…

Митя огляделся по сторонам. Уборная была крошечной, заметно контрастируя с помещениями в зрительской части. Горничная копошилась за шелковой ширмой, развешивая платья своей госпожи. Холлуорд между тем рассматривал фотографию в бронзовой рамке с растительным узором в духе новомодного стиля модерн. Митя проследил за его взглядом. На снимке смеялась белокурая девочка лет пяти, беззаботно демонстрируя отсутствие двух верхних зубов. Малышка прижимала к себе игрушечного слоника.

– Это моя крестница Лукреция, – голос Лючии сразу потеплел. – Снимок старый. К сожалению, я давно ее не видела, – она встала и добавила будничным тоном. – Я готова.

Они покинули театр через служебный вход и наняли фиакр4 на бульваре Осман. До полуночи оставалось около получаса, когда они, довольные и веселые, вернулись в отель. Дюпон, запирая парадную дверь, пожелал им доброй ночи. В это же время из Салона Муз вышел взволнованный Найтли. Таким Митя его еще не видел. На лестнице журналист задрал голову и крикнул:

– Бичем! Подайте в мой номер бутылку пино-нуар урожая тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года!

– Есть повод праздновать? – поинтересовалась Лючия, странно взглянув на Калверта.

– О да. Я планирую опубликовать свою лучшую статью. Это будет сенсация.

Все поднялись на второй этаж. Найтли вдруг окликнул Митю: