Наташа Фаолини – Медсестра. Мои мужчины – первобытность! (страница 23)

Глава 33

Каждая мышца моего тела напрягается до предела, превращаясь в камень.

Дыхание застревает в горле сухим, колючим комком.

Я не смею шелохнуться, боюсь даже моргнуть, чтобы ресницы случайно не коснулись его кожи или одежды, если он так близко.

Рука Скала, тяжелая и несокрушимая, как горный обвал, лежит поперек моей талии, под самой грудью, и я чувствую каждый его палец, будто выжженный на моей коже.

Его тело за моей спиной — источник обжигающего, почти невыносимого жара, который одновременно и спасает от ледяного дыхания ночного леса, и заключает в огненные тиски.

Мозг лихорадочно работает, пытаясь оценить ситуацию, найти хоть какой-то выход, но все мысли разбиваются о простую, ужасающую реальность: я в ловушке.

Его дыхание ровное, глубокое, почти беззвучное. Не похоже на храп или сопение обычного спящего мужчины. Это дыхание хищника, затаившегося, но готового к прыжку в любой момент.

От него все еще исходит тот странный, тревожащий запах — озон, кора, холодный металл и что-то еще, первобытное, как сама эта дикая земля. Я чувствую, как жесткие волосы его небритой щеки касаются моих волос на затылке.

Пытаюсь очень медленно, почти незаметно, отодвинуться хоть на миллиметр, создать хоть крохотное пространство между нашими телами, но его рука тут же бессознательно сжимается сильнее, властно притягивая меня обратно.

Сердце снова ухает куда-то вниз, а потом бешено колотится о ребра.

Время тянется бесконечно. Луна давно скрылась за верхушками деревьев, и тьма кажется еще более плотной, давящей.

Костер почти догорел, лишь изредка вспыхивают и гаснут красные угольки, отбрасывая мимолетные, искаженные тени.

Где-то вдалеке снова воет волк — протяжно, тоскливо, и этот звук отзывается в моей душе ледяным эхом.

Мысли снова и снова возвращаются к Лие. Девочка там, в нескольких шагах от нас, брошенная на милость этих дикарей и своей болезни.

И я, Галина Васильевна Доронина, опытная медсестра, не могу ничего сделать. У меня нет лекарств, нет инструментов, нет даже чистой воды в достаточном количестве. Только мои руки и отчаяние. Это осознание бессилия — самое страшное. Оно хуже боли, хуже страха.

Я вспоминаю палаты больницы, стерильную чистоту, полки с медикаментами, послушные инструменты в моих руках. Там я была кем-то. Там я могла бороться за жизнь, и часто побеждала. Здесь… здесь я никто. Просто беловолосая женщина, трофей, игрушка в руках дикаря, от которой ждут чуда.

Сколько времени прошло? Час? Два? Кажется, вечность.

И Скал начинает шевелиться, сначала едва заметно — его дыхание меняется, становится чуть более прерывистым. Затем его рука на моей талии напрягается, пальцы непроизвольно сжимаются сильнее, почти до боли. Я замираю, превращаясь в ледяное изваяние, боясь даже дышать.

Он медленно поворачивает голову, и я чувствую, как его щека касается моих волос. Он все еще спит? Или это пробуждение?

Тихий, почти неразборчивый звук срывается с его губ — не то стон, не то слово на неизвестном языке.

И вот, когда небо на востоке начинает едва заметно светлеть, приобретая сначала пепельный, а затем бледно-сиреневый оттенок, когда первые, самые робкие птицы подают голос, Скал снова шевелится. На этот раз более определенно.

Он медленно, как пробуждающийся ото сна огромный зверь, втягивает носом воздух. Его рука на моей талии сдвигается чуть выше, почти к самой груди.

В слабом, предрассветном свете, проникающем сквозь редкие ветви их импровизированного укрытия, я наконец вижу его глаза.

Они темные, почти черные, как безлунная ночь, но в самой их глубине тлеют два хищных, внимательных уголька. В них нет сна, только холодная, сосредоточенная ясность.

Он смотрит на меня так, будто видит не просто женщину, а нечто, что ему предстоит изучить, понять… и подчинить.

Дрожь снова охватывает меня, когда его свободная рука медленно поднимается и касается моей щеки.

Его пальцы, грубые и мозолистые, неожиданно нежно скользят по коже, очерчивая скулу, спускаются к уголку моих губ.

Я задерживаю дыхание, чувствуя, как от этого простого прикосновения по телу бегут мурашки — не от холода, а от чего-то иного, пугающего и… запретного.

— Ты все еще боишься, — не спрашивает, а утверждает он, его голос — низкий рокот, вибрирующий в утренней тишине. Большой палец чуть надавливает на мои губы, заставляя их приоткрыться.

И прежде чем я успеваю что-либо подумать или сказать, он наклоняется и накрывает мой рот своим.

Поцелуй обрушивается на меня, как стихия — властный, требовательный, не оставляющий ни единого шанса на сопротивление.

Его губы, не мягкие, но и не грубые, а какие-то… уверенные, берут мои в плен с первобытной жадностью. Это не нежность, не ласка — это утверждение права, заявление о полном и безоговорочном обладании.

Я застываю, парализованная этим натиском.

Запах его кожи, смешанный с ароматами леса и озона, окутывает меня, проникая в легкие, дурманя сознание. Он чуть приподнимает мою голову, углубляя поцелуй, и я чувствую, как его язык настойчиво вторгается в мой рот, исследуя, пробуя на вкус, подчиняя.

Это интимно до дрожи, но эта интимность — вторжение, от которого хочется кричать, но крик застревает в горле. Мои руки инстинктивно поднимаются, упираются в его широкие, каменные плечи, но это не отпор — это скорее отчаянная попытка найти опору в этом вихре ощущений, которые грозят поглотить меня без остатка.

Он целует долго, глубоко, с какой-то мрачной сосредоточенностью, будто пьет из иссякающего источника. Я чувствую, как его тело напрягается, как жар, исходящий от него, становится почти невыносимым. Вкус его губ — терпкий, немного горьковатый, как дикие лесные ягоды, и пьянящий, как самое крепкое вино.

Мое сердце колотится где-то в горле, отбивая сумасшедший ритм. Страх смешивается с чем-то еще, чем-то темным и непонятным, что поднимается из самых глубин моего существа — отклик на эту первобытную силу, на эту необузданную мужскую энергию, которая сейчас полностью владеет мной.

Когда он наконец отрывается от моих губ, я хватаю ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Дыхание срывается, тело дрожит мелкой дрожью.

Его глаза в полумраке горят темным огнем, а на губах играет тень усмешки, от которой у меня все внутри холодеет.

— Теперь ты знать, — его голос звучит хрипло, но в нем слышится торжество, — что даже твой страх принадлежит мне.

Глава 34

Я выбираюсь из его рук и стою, шатаясь, чувствуя, как на щеках все еще горит след от его губ.

Рассвет уже настойчиво пробивается сквозь редкую листву над поляной. Небо из пепельно-сиреневого становится жемчужно-серым, обещая скорое появление солнца.

В лагере начинается едва заметное движение.

Один из дикарей уже раздувает угли костра, подбрасывая сухие ветки.

Лия лежит неподвижно, и каждый ее слабый, прерывистый вдох отзывается во мне ледяным страхом.

Мне нужно собраться с мыслями. Нужно попытаться вернуть себе хоть крупицу контроля над собственным телом, прежде чем я предстану перед невыполнимым заданием — лечением Лии.

— Мне… мне нужно умыться, — голос мой звучит хрипло и неуверенно, но я заставляю себя поднять голову и посмотреть в сторону Скала.

Он стоит у дерева, почти сливаясь с его темным стволом, и наблюдает за мной, скрестив руки на груди. Неизвестно, как долго он так стоял, пока я приходила в себя.

Он не отвечает, только едва заметно кивает, давая разрешение.

Я медленно, на подгибающихся ногах, иду к ручью, который журчит где-то совсем рядом — я слышала его звуки еще ночью.

Лес вокруг оживает. Робкие птичьи трели прорезают утреннюю тишину, пахнет влажной землей, хвоей и пробуждающейся жизнью, но эта умиротворяющая картина не приносит облегчения.

Вижу ручей, небольшой, с прозрачной, ледяной водой, он вьется между камнями, покрытыми зеленым мхом. Я опускаюсь на колени у самой воды, чувствуя, как от нее веет холодом.

Наклоняюсь к самой воде, чтобы ополоснуть лицо, почти касаясь лбом ее холодной поверхности.

И в этот момент, когда шум воды в ушах смешивается с пением птиц, я чувствую чье-то присутствие, тяжелое и давящее.

Мое тело инстинктивно напрягается. Я медленно, очень медленно поднимаю голову, не оборачиваясь. Смотрю на свое отражение в темной, рябящей воде ручья.

И вижу Скала. Его присутствие заставляет затихнуть птиц на деревьях.

Конечно, он не мог отпустить меня одну, потому что я его пленница.

Он стоит прямо за моей спиной, в нескольких шагах, высокий и неподвижный. Его темная фигура отражается в воде рядом с моей, искаженная, могущественная.

Я медленно выпрямляюсь, поворачиваюсь к нему.

Его темная фигура четко выделяется на фоне светлеющего утреннего леса.

Он не говорит ни слова. Просто смотрит.

И этот его взгляд, тяжелый, изучающий, из-под полуприкрытых век, заставляет меня дрожать сильнее, чем от утреннего холода. Я беззащитной дичью, на которую смотрит огромный, уверенный в своей силе хищник.

Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Медленно, неторопливо, словно давая мне время осознать неотвратимость происходящего.