Наташа Фаолини – Медсестра. Мои мужчины – первобытность! (страница 20)
Боль в затылке пульсирует, напоминая о пережитом, голова кружится от напряжения и слабости.
Мы проходим, как мне кажется, целую вечность, хотя на самом деле, наверное, всего несколько сотен шагов.
Густые заросли уже близко, всего в нескольких метрах. Надежда робким огоньком загорается в груди.
Еще немного…
И в этот момент Лия громко кашляет. Судорожный, надсадный кашель, который невозможно скрыть.
Я замираю, сердце обрывается.
— Что там? — раздается резкий, встревоженный окрик со стороны лагеря.
Тотчас же слышится топот ног, треск веток.
Нас замечают.
Слишком быстро.
Стражник, что отошел в кусты, возвращается и видит нас.
Погоня начинается мгновенно.
Я несусь сквозь лес, не разбирая дороги, ветки хлещут по лицу, ноги спотыкаются о корни. Лия на спине кажется свинцовой. Ее прерывистое, горячее дыхание обжигает мне шею.
Я слышу за собой тяжелый топот, яростные выкрики.
Они быстрее. Сильнее.
Надежда тает с каждым шагом. Легкие горят, ноги подкашиваются. Я спотыкаюсь, чуть не падая, и понимаю — это конец.
Нас настигают.
Двое похитителей выскакивают из-за деревьев прямо передо мной, отрезая путь. Третий подбегает сзади.
Мы в ловушке.
Один из них, самый крупный, с грубым, перекошенным от злости лицом, подскакивает ко мне.
Он с силой срывает Лию с моей спины.
Девочка безвольно обмякает и падает на землю, издав тихий стон.
— Бежала, дрянь! — рычит он, и его тяжелая рука обрушивается мне на лицо.
Удар такой силы, что мир взрывается искрами. Я шатаюсь, но стою на ногах, ярость на мгновение заглушает боль.
Но он не дает мне опомниться. Следующий удар приходится в живот, сбивая дыхание.
Я сгибаюсь пополам, хватая ртом воздух.
А потом он просто толкает меня. Грубо, сильно.
Я теряю равновесие и падаю на жесткую, мокрую от росы землю.
Боль пронзает все тело. Голова гудит. Перед глазами плывут круги. Я лежу на земле, беспомощная, униженная и слышу, как они смеются надо мной.
Один из них заносит ногу для удара…
И в этот самый момент лес затихает.
Смех обрывается.
Повисает звенящая, абсолютная тишина.
Похитители замирают, их лица выражают недоумение, сменившееся внезапным, почти суеверным страхом.
Они медленно поворачивают головы, вглядываясь в темноту между деревьями, откуда веет ледяным холодом.
Я, превозмогая боль, приподнимаю голову.
Взгляд мой прикован к тому же участку леса.
Там, в глубокой тени, где лунный свет не может пробиться сквозь плотную крону, стоит фигура.
Высокая. Неподвижная. Окутанная тьмой так, что нельзя различить ни черт лица, ни одежды, но само присутствие излучает ауру такой мощи, такого леденящего спокойствия, что кровь стынет в жилах.
Мои похитители, эти грубые, жестокие воины, которые только что издевались надо мной, теперь стоят, сжавшись, их оружие кажется детскими игрушками.
Они смотрят на темную фигуру с откровенным ужасом.
И тогда фигура делает шаг из тени.
Медленно. Бесшумно.
Глава 30
Ледяной холод, не имеющий ничего общего с ночной прохладой леса, сковывает поляну.
Он исходит от фигуры, шагнувшей из тьмы.
Даже не видя его лица, скрытого игрой света и тьмы, я чувствую волну первобытного, почти животного ужаса, исходящую от моих похитителей. Эти трое грубых воинов, только что полные ярости и торжества, теперь съеживаются, как побитые псы, их оружие кажется нелепым и бесполезным.
Тот, что заносит надо мной ногу для удара, так и застывает в нелепой позе, потом медленно, почти раболепно, опускает ее.
Все трое склоняют головы, не смея поднять взгляд на новоприбывшего.
Он молчит и делает еще один шаг вперед, теперь я могу рассмотреть его чуть лучше.
Высокий, гораздо выше и Вара, и Рива, и даже Бурана.
Одет он во что-то темное, длинное, из гладкой, будто полированной кожи, не похожей на грубые шкуры дикарей.
Движения его плавные, почти нечеловечески грациозные для такого роста и мощи, которая ощущается в каждом его едва заметном жесте.
Я лежу на земле, боль от ударов туманит сознание, но страх перед этой новой фигурой острее.
Кто он? Бог? Демон? Просто человек, обладающий такой властью, что заставляет дрожать этих дикарей?
Наконец, он говорит.
Голос его низкий, спокойный, лишенный каких-либо эмоций, но от этого еще более пугающий. Каждое слово, произнесенное на том же примитивном наречии, что и у похитителей, ложится на тишину, как удар бича.
— Вы расстраиваете меня, — это не вопрос, а констатация.
Он медленно поворачивает голову к тому дикарю, который бил меня. Тот еще ниже склоняет голову, дрожа.
Дикарь, наводящий ужас на остальных, выходит из тени, неспешно, почти лениво. Я задерживаю дыхание, потому что теперь он кажется еще большим, чем я успела дорисовать в своем воображении, настоящим титаном.
Затем, с молниеносной быстротой, которую невозможно уследить, его рука хватает руку того дикаря, что собирался покалечить меня своими кулаками.
Раздается сухой, отвратительный треск ломающейся кости, и дикий, полный боли вопль разрывает тишину.
Похититель падает на колени, баюкая изувеченную руку, его лицо искажено агонией. Двое других не смеют даже шелохнуться, их ужас становится почти осязаемым.
Их Хозяин, не удостоив поверженного даже взглядом, поворачивается и идет ко мне.
Он опускается на одно колено рядом со мной, и тень от его головы падает на мое лицо. Я чувствую его запах — странный, незнакомый, но не неприятный. Смесь озона, как после грозы, горьковатой лесной коры, и чего-то неуловимо металлического, как запах чистого железа или далекого дыма священного костра.