Наташа Дол – Кто убил Прашанта? (страница 4)
– Полежи, отдохни, я заварю чай с лимоном. Ты таблетку уже выпила от жара?
Анита кивнула и повалилась на высокие подушки, хватая по пути телефон.
– Помнишь Приянку, стилистку? – просипела Анита.
Прашант виновато пожал плечами.
– Ну и ладно, – отмахнулась девушка. – В общем, сегодня зовет меня на вечеринку к Ринку. Туда должен прийти Маниш Чаллат. Будет отбирать девушек на свой новый проект. Я ужасно хочу пойти, но сил нет. Ты же знаешь, это моя мечта сняться в его фильме. Даже если фильм ни о чем, это стопроцентный выход на большой экран. Я устала быть сериальной женой.
– Ну в другой раз сходим, – сел на край постели и положил руку ей на лодыжку.
– Да ты что? – отпихнула его, слегка вытаращив глаза. – Пойдешь ты! Подружись там со всеми. Не забудь напомнить им обо мне. Я в тебя верю: ты справишься.
Прашант кивнул. Он никогда не мог противостоять ее настойчивости. Не будь она такой инициативной, он так бы никогда и не осмелился сам заговорить с ней вне сценарных диалогов.
– Шабаш, молодец! – постучала ему по плечу и выпроводила переодеваться.
Сама подыскала ему подходящий прикид, чтобы на вечеринке он смотрелся ярче.
– Познакомься с Сией, – подвел Ринку Прашанта к девушке с длинными распущенными волосами и томным взглядом. – Она уже снималась в романтических драмах
– Приятно познакомиться. Я Прашант Сидху. Я играл в…
Девушка раскрыла ряд белоснежных зубов в приветливой улыбке и перебила:
– Я тебя знаю. О неожиданном успехе “Три лучших друга” все только и говорят. Мой фильм, к сожалению, не стал таким популярным, как обещали.
– Ну он же все равно был в прокате в крупных кинотеатрах, – поспешил подбодрить девушку, стыдясь своей знаменитости.
Сия хрипло рассмеялась и взяла с буфета стакан Кровавой Мери.
– Ты не пьешь? – указала на другой стакан с коктелем из виски и лимонада.
Не желая показаться скучным и немодным, парень взял его. Раздался легкий стук бокалов с их возгласом “Чирс!”
Перекинулись еше парой слов. Сия поняла, что слова из него придется постоянно тащить силой, разочаровалась и отправилась к более веселой компании.
Маниш Чаллат так и не явился. Прашант чувствовал вину перед Анитой, что не выполнил ее задание и только зря оставил ее одну с температурой.
В противоположном углу комнаты отправили сообщение:
“Они встретились на вечеринке общих друзей. Это было просто дружеское знакомство. Надо еще поработать с обоими. Мы уже работали в Болливуде с таким проектом, но тогда было без отношений.”
4
1979. Бомбей.
Вечер стоял душный, как перед грозой. Сквозь жалюзи на стены падали полосы неонового света с улицы Картер Роуд. Пластинка с Латой Мангешкар крутилась уже в третий раз – голос тянулся, как воспоминание, от которого не убежишь.
Эту квартиру она снимала для них двоих. Свою на Джуху давно не посещала, потому что там все было пропитано воспоминаниями о Кабире… Бросил, уехал ради карьеры в Голливуд… Ее туда никто не звал, а быть лишь тенью чей-то славы было не по душе гордой княжне.
Мехрин стояла у окна, босиком, в тонкой желтой накидке, и курила. Пепел осыпался на паркет – ей было всё равно. На журнальном столике – бокал с тающим льдом, пачка писем, сценарий с его почерком.
Жизнь за кадром складывалась не так, как мечталось. Хотелось просто жить, любить, без обвинений в адрес реальных людей.
Чтобы избежать сплетен и клеветы, актриса до этого момента никому не рассказывала о своих эмоциях, о горечи предательства, о страхах одиночества и забытья, об отчаянии и разоблачении.
Но на столе лежал и ее личный дневник, с тем самым накалом и трагизмом, но без упоминания реальных персон. Из этого Мехрин задумала создать сценарий и самой потом сыграть главную роль…
Комната тонула в полумраке. На низком столике остывал кофе, за окном гудел вечерний Бомбей.
Она стояла, прижимая к груди старые письма – каждое слово теперь казалось ей ложью.
– Ты пользовался мной, – тихо, но чётко произнесла она. – Моими деньгами, моим именем. А потом просто вернулся к жене, обещал развестись, как будто всё это – сцена из твоего фильма, но так и не развелся.
Он вошёл молча. В дорогом пиджаке, купленном на деньги Мехрин, пахнущий кубинским табаком и успехом.
– Ты опять не спала, – сказал он тихо с сарказмом, и это прозвучало не как забота, а как упрёк или даже насмешка.
– А ты опять врёшь, – ответила она. Голос дрожал, но не от страха. – Ты всё время врёшь. Себе, мне, своей жене, прессе. Всем. Ты никогда меня не любил… только пользовался моими деньгами и свзями…
Маниш молчал. Только кончик сигареты в его руке тлел красным огоньком.
– И если я расскажу кто платит за твои фильмы? – прошептала она. – Кому ты служишь? Как твои "продюсеры" отмывают деньги под твоим именем?
Женщина знала, что попала в цель. Только еще не понимала, хочет ли попытаться удержать его, взять на испуг или вырвать с корнем все свои нежные чувства и страсть, которая дотлевала в душе.
Он усмехнулся, плюхнулся на кресло и откинулся на спинку, закинув ногу на ногу.
– Ты стала подозрительной. Болезнь делает с тобой странные вещи.
Она подошла ближе, почти вплотную.
– Болезнь? Нет. Это ты – моя болезнь. Ты пользовался моими деньгами, моим именем, чтобы подняться. А теперь вернулся к жене и, в добавок, крутишь шашни на стороне. Нашел себе другую, чистую, правильную?!
Маниш нервно закурил, дергая верхней губой.
– Не начинай снова, – бросил он, не глядя в глаза.
– Я знаю, откуда деньги на твои картины! – её голос сорвался. – Думаешь, я не видела, кто заходит к тебе по ночам? Твои "продюсеры" с золотыми цепями на шее и глазами, полными злости! Ты думаешь я не расскажу, что сам главарь Наим Паша дает тебе распоряжения?
Он рассмеялся – сухо, зло, с усталостью человека, которому надоело терпеть женские истерики.
– Завтра же соберу прессу и все им выложу о тебе! – рявкнула обиженная фурия.
– Ты больна! – гаркнул он, вскочив и бросившись к ней. – Никто тебе не поверит. Лучше молчи. Иначе однажды случайно… упадёшь с балкона, как Дивья. Или повесишься на вентиляторе, как сумасшедшая актриса из старых хроник.
В этот момент сцена в комнате происходила в стиле болливудского нуара – с визуальными деталями, внутренними монологами и тенями прошлого – все было, как в кино, словно режиссер скомандовал им: “Мотор, камера, действие!”
Резко, почти с испугом, Маниш схватил ее за локоть и чуть не выкрутил руку.
– Замолчи, дура! – голос сорвался. – Ты не понимаешь, с кем связываешься.
– Понимаю, – прошипела она, стискивая зубы от боли. – С человеком без совести.
Он тряханул ее за плечи.
– Ты сумасшедшая, – зарычал Чаллат. – Никто тебе не поверит. Лучше молчи.
Выдержал секундную паузу и приблизил сморщенное от злости лицо к ее красивым большим глазам:
– Иначе ты просто… упадёшь. Или решишь закончить всё сама, на этой вот панкхе, – указал на свистящие над головой огромные лопасти вентилятора.
Он рывком сорвал с неё дупатту, зелёный шелк шарфа скользнул по полу, как лист жасмина в воде.
Её дыхание сбилось.
Он сплюнул, развернулся и ушёл, резко хлопнув дверью, – тишина после этого звука казалась громче крика.
Ткань лежала на ковре, словно сама была в ужасе от слов Маниша.
Дверь балкона хлопнула от набежавшего внезапно ветра, и комната опустела, заполнив воздух ужасом.
Лата всё ещё пела о любви – нежно, как будто не знала, что песня больше никому не нужна.
Мехрин осталась одна. Смотрела в окно на огни, мерцающие, как память. Нервно теребила подол накидки. Огни города становились ярче. И в этих огнях отражалась она – актриса, женщина, тень, брошенная всеми, нелюбимая никем. Та, кто любила слишком сильно, и слишком сильно ошибалась…
Актриса осталась одна, среди запаха табака и разбросанных бумаг, и впервые поняла: правда никому здесь не нужна и она может стоить дороже, чем жизнь.