Наташа Айверс – Тяжесть измены (страница 41)

Он обхватил её руками, опустился перед ней на колени, медленно, с благоговением, прижался лбом к её животу, обняв руками её бёдра, будто молился. Не униженно — с любовью, глубокой, взрослой, выстраданной. Уткнувшись лбом в её живот, прошептал:

— Я… обещаю… ты не пожалеешь, любимая, — прошептал он, глухо, срывающимся голосом. — Никогда больше.

Она провела пальцами по его плечам, голове, ласково, ощущая, как он напряжён. Словно какой-то глубинный инстинкт в нём говорил: «не спугни». Как он сдерживался, чтобы не схватить её сразу и затащить в постель, а только прижался крепче, зарываясь лицом в её живот, в ткань майки, в неё.

Она потянула его за волосы, заставляя поднять лицо. Их взгляды встретились — короткая, наполненная электричеством пауза. А потом она наклонилась и поцеловала его, вложив в поцелуй всё своё желание.

И этого было достаточно. Он встал, подхватил её на руки и понёс в спальню. Её сердце билось быстро от предвкушения.

Когда они оказались в постели, он не спешил. Каждое движение осторожное, медленное. Каждый поцелуй трепетный. Он не брал. Он дарил. Его руки мягко обвели её лицо, будто запоминали каждую черточку. Его губы, мягкие, жаждущие, изучали её кожу — подбородок, висок, шея, плечи, грудь, живот, спускаясь всё ниже. Тело откликалось на каждое его движение, каждый горячий поцелуй. По спине Иры будто пробежал ток.

— Всё хорошо?

— Так хорошо, что страшно. — прошептала она.

Он прижался щекой к её животу.

— Не бойся. Я здесь. Я весь — твой. Только твой.

Её руки скользнули по его плечам, к спине, пальцы зарылись в его волосы прижимая его ещё ближе. Но он сдерживал себя. Будто самому себе запрещал забыться. Будто наказывал себя за всё, что было раньше. Он отдавал только ей. Её дыхание. Её стоны. Её желания — всё было важнее его собственных.

Он показывал без слов, как сильно любит. Как скучал. Как боялся, что больше никогда не сможет быть с ней так.

Но в какой-то момент она улыбнулась. Хихикнула. Тоненько, по-девичьи. И легко, без слов, дала ему понять, что больше не хочет, чтобы он сдерживался. Она взяла ситуацию в свои руки — в прямом и переносном смыслах.

И в этот миг он сорвался. Его контроль исчез. Осталась только страсть. Настоящая. Глубокая. Будто каждый толчок был словом, а каждое движение — признанием. Он смотрел в её глаза. Не отводя взгляда. Пока она не закрыла свои — от того, насколько это было глубоко. Насколько настоящим.

Как будто это была их первая ночь. Или последняя.

Она проснулась от ощущения тепла. Она лежала в его объятиях, её голова на сгибе его локтя. Ирина медленно открыла глаза. Алексей смотрел на неё.

Так, будто в мире не существовало ничего и никого, кроме неё. Он не говорил. Просто проводил пальцами руки по её плечу, вдоль позвоночника, поглаживая. Ласково. Влюблённо.

Она ощущала, что он хочет сказать что-то важное. И тогда он решился.

Голос был глухим, хриплым, тихим:

— Я люблю тебя, Ириша.

Он не просил. Не требовал. Просто ждал.

— Вернись ко мне?

Она посмотрела в его глаза. И поняла, что больше не боится ответить честно. Она провела рукой по его щеке. С нежностью, которую больше не прятала.

— Я…

Но он не ждал окончания фразы. Он выцеловывал её губы, щёки, лоб, плечо, как будто «я» уже было ответом. А потом они заснули так и не разомкнув объятий. Как те, кто пережил бурю. И остались целыми.

Глава 29

Она проснулась от дыхания. Медленного, ровного, тёплого — прямо у виска. Тело было обнажено, но ей не было холодно. Потому что он был рядом. Его рука лежала на её талии, словно не отпускала даже во сне. Ирина медленно открыла глаза. Бледный утренний свет. Поворот головы — Алексей лежал рядом, не спал, словно оберегая её сон.

— Доброе утро, — прошептала она. Голос ещё хриплый, не проснувшийся.

— Очень доброе, — улыбнулся он. И губы его чуть дрогнули, как будто он хотел сказать что-то большее, но сдержался. Она коснулась его груди. Ладонью. Мой!

— Не хочу вставать, — призналась она.

Он провёл пальцами по её позвоночнику. Лёгкий жест, от которого мурашки прошли по коже.

— Не вставай, — отозвался он. — Поспи ещё. Я сам детей завтраком накормлю.

Он попытался встать — приготовить детям завтрак, а ей — кофе. Она схватила его за руку. Пальцы её были тёплыми, цепкими, будто боялись отпустить даже на минуту. Он понял всё без слов. Остался. Они валялись в постели, шептались, дурачились, как подростки.

Она наклонилась к его уху, и шёпотом добавила:

— Кофе и завтрак потом. А сейчас… я бы хотела тебя на завтрак.

Алексей тихо рассмеялся — тот самый звук, низкий, глубокий, от которого у неё поджались пальцы ног и бабочки запорхали в животе.

— И можно без сахара? — поддразнил он, притягивая её в объятия.

— Ты у меня и так сладкий, — ответила она, растворяясь в нём.

Он сграбастал её, укрывая собой, целуя в губы, шею. Его дыхание становилось всё глубже, тяжелее, но движения — по-прежнему мягкие, неторопливые, будто он хотел прочувствовать каждую секунду.

Ирина обвила его руками и ногами, прижимая к себе ближе. Она не сказала ни слова — не нужно было. Всё, что хотелось сказать, она передавала прикосновениями, поцелуями, лёгкими дрожащими вздохами.

Его пальцы скользнули по её спине, по бёдрам, зарылись в волосы. Наслаждаясь.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами — не пряча ни смущения, ни желания. Утренний свет ложился на простыни, на её лицо, на его плечи, как благословение. Всё было по-настоящему. Чисто. Глубоко.

Он двигался, не отрывая взгляда от любимой. А она тонула в его глазах, сжимая его крепче, теряясь в ритме, в дыхании, в нежности. Она тихо уткнулась ему в шею, не в силах сдержать всхлип. Он — следом, с дрожащим выдохом, почти беззвучным, но с тем блаженством, что приходит только после долгой разлуки и боли.

А потом… они лежали. Молча. Обнявшись. Долго. Он гладил её плечо. Она водила пальцем по его груди.

— Вот теперь… — прошептала она, не открывая глаз, — … я точно не хочу вставать.

Он рассмеялся. Низко, тихо. И поцеловал её в макушку, вдыхая её запах.

— Я забыл, как ты пахнешь по утрам, — прошептал он.

— И как же?

— Как дом. Как то место, где хочется остаться навсегда.

Она прижалась щекой к его груди. Слушала стук сердца. Родного.

— Как думаешь, дети скоро проснутся или дадут нам ещё полчасика понежиться? — пробормотала она, лениво проводя пальцем по его ключице.

— Думаю, минут через пять Артём вломится с воплем «Я голодный!», — усмехнулся Алексей, прижимая её ближе.

А потом он, развернул её к себе и поцеловал. Глубоко. Сладко.

И ровно в этот момент…

— Баанзааааай! — раздалось из коридора. Дверь распахнулась, и в комнату влетел Тёмка — с разбега прыгнув на кровать между ними.

— Мам, пап, я голодный! — сообщил он, радостно устраиваясь у папы на животе. — Можно мне бутерброд с колбасой и… ну, и чтоб вы меня обнимали сразу оба!

Алексей расхохотался, Ирина укрывшись поплотней простынёй, прижала сына к себе, а потом они обнялись втроём. Любовь. Семья. Дом.

— Доброе утро, Тёма, — прошептала она, целуя сына в макушку.

— Доброе, — подтвердил Алексей. И подмигнул ей.

И это было самое прекрасное утро за всё последнее время.

Было жарко. Для конца мая — неожиданно. Аня капризничала из-за резкой перемены погоды и жары, Тёма требовал прогулки и мороженое «прямо сейчас», а Ирина уже в третий раз втирала крем в плечи после очередного похода в парк с детьми. В городе пахло горячим асфальтом и цветущими каштанами.

Она сидела на кухне со стаканом холодного чая со льдом в руке и думала: устала. Не просто физически — внутренне. Слишком много было. Слов. Эмоций. Страха. Радости. Слишком много всего. Алексей вернулся с работы в обед. Чмокнул её в губы, сына в макушку, и умчался в душ. И вот теперь пришёл на кухню с планшетом. И с той самой искоркой в глазах, которую она помнила по их молодости.

— А давай сбежим?

— От кого?

— От всех. На недельку. Только семья. Море.