Наташа Апрелева – Посторонним В. (страница 4)
Так вот, фигня подкожная Снежану Константиновну очень взволновала, она буквально перестала есть, ругаться с коллегами, воспитывать меня, пить текилу с лимоном и солью и зависать на социальных сайтах.
– Мне надо исключить Самое Страшное, – звенящим по-пионерски голосом заявила она, – и ты поедешь вместе со мной!
Голос-то у нее звенел неслучайно, потому что все школьное красногалстучное детство она была главной по пионерским стихам, словам, делам и поверкам (не помню, что это вообще такое: пионерская поверка, разве пойти у Снежаны Константиновны спросить?).
Я не смогла отказать подруге, да и кто бы мне позволил отказать подруге, и мы поехали в больницу насчет «исключения самого страшного», была зима, средняя температура приблизительно минус сорок пять по Цельсию, берусь утверждать, что это абсолютный нуль, прекрасная погода, не правда ли?
Кабинет, в котором ждали подругу, имел какой-то невероятный номер типа 4478, реально, мы его искали часов пять, все попытки у кого-то что-то уточнить проваливались. Я спросил у тополя. Я спросил у ясеня. Я спросил у месяца. Люди бежали нас. Кругом были только бесконечные коридоры, переходы, холлы, еще коридоры и всякое такое – ну очень Странное Место. Плюс еще я очень хотела в туалет, но… Снежана Константиновна не позволяла мне покинуть ее ни на минуту, требуя поддержки своего изнуренного болезнью тела в режиме нон-стоп.
Каким-то чудом нужную комнату № 4478 мы все-таки обнаружили. Со счастьем рухнули на уютные дерматиновые стульчата, привинченные к полу, я заозиралась в поисках все-таки сортира, потому что уже очень-очень соскучилась по нему, нашла.
Действие второе: «Те же и В.»?
Ну, в общем, да.
Вернувшись к подруге, обнаружила ее испуганно (редкий случай) беседующей с явным доктором – высоким, с взъерошенными светлыми волосами, в зеленом таком специальном одеянии, черных кроссовках «Найк» (а еще уверял, что не смотрит «Хауса»), и с грудой малообъяснимого железа в руках. Это и был В., а я доживала последние минуты Старой Жизни. И если бы кто-то меня спросил, откуда я знала, что через тридцать минут этот чужой мужчина будет целовать мои распухшие губы, разрисованные глаза и пылающее лицо, я бы не ответила. Просто знала.
В общем, подруга моя Снежана Константиновна разговаривала с В., он выражал сдержанное негодование чем-то, тихо кипятился: «По идее, они не имеют никакого права выписывать направление, то-сё…» – на меня посмотрел из-под бровей – недовольно и безо всякого интереса. И тут – опа! – из груды железок отъединилась одна, самая неприятная на вид, и с грохотом упала на плиточный пол, в одном миллиметре от моего замшевого сапога в синей бахиле.
В. сразу приобрел более-менее человеческий вид, присел на корточки и стал с пристрастием осматривать мою ногу. В замшевом сапоге. И синей бахиле. Наши лица установились примерно на одинаковом уровне. И он увидел. И я увидела. Его зрачки прилипли к моим расширенным зрачкам, у меня всегда расширенные, плохое зрение, так вот, прилипли, как локатор к ракете типа земля—земля, как муха к желтой и противной ленте, как набойка каблука в жару к битуму в трещине асфальта, а потом – зрачки немного съехали, симметрично, к носу.
У меня и у него.
Было Слишком Близко.
Такими съехавшими глазами мы еще немного посмотрели друг на друга, пока Снежана Константиновна в раздражении не пихнула меня ногой, требуя внимания. Пнуть В. ей показалось не совсем удобным.
– Это кронштейн для телевизора, – объяснил мне В. происхождение упавшей хреновины, – хочу в ординаторскую перевесить…
– Так мне можно проходить? – спросила подружка, нетерпеливо подергивая хорошенькими ножками. Тоже в синих бахилах.
– Минуточку, вас сейчас Алла Юрьевна, наверное, примет…
Снежана Константиновна скрылась за дверью с номером 4478, бросив на меня мученический и неодобрительный взгляд, а В. сел рядом. Потрогал меня пальцем. Осторожно. Руку рукой. («Бедный Олаф, – подумала я, – бедный Олаф…»)
Вот у Вас так не бывает, доктор? Так, что вдруг мгновенно все-все знаешь – вот Этот Человек. И у вас все-все будет: свидания-расставания, беглые поцелуи, лихорадочные снимания одежд в прихожих и на лестницах, болезненные разрывы «навсегда», великолепные примирения (когда «все понятно без слов»), позиционные и окопные войны, классические заморочки: приблизить-отдалить, жгучие обиды, бесконечные ссоры сроком на сутки, мольбы о прощении, страстные признания, приступы ревности и еще раз приступы ревности, прощальные письма, ответы на прощальные письма, дикий секс, и еще раз дикий секс, и еще много раз – дикий секс?
Вы не ответите на этот вопрос…
В дальнейшем нашем с В. разговоре, пожалуй самом важном за прошлые лет десять и определившем (так получилось), что вообще будет со мной дальше, я была удивительно кратка и произнесла два слова. Причем сомнительных.
– А меня В. зовут, – сказал он.
– Я здесь работаю, – сказал он.
– Хирургом, – сказал он.
– Прием займет минимум сорок минут, – сказал он, – а то и больше.
– Может быть, чаю? – сказал он.
– На фиг чай! – сказала я.
– Да! Да! – оживился он. – Тогда в туалет для инвалидов – он пустой!..
«Тааак, эти окна я домыла, сейчас вот в ванной, и сегодня больше не буду…» – это фрагмент моей оживленной беседы с собой. Вслух.
Привет, дорогая моя, ну как ты? НУКАКТЫ? ЧЕМ ЗАНИМАЕШЬСЯ В РЕДКИЕ МИНУТЫ ДОСУГА? МУЗЫКОЙ, ЖИВОПИСЬЮ, ХОРОВЫМ, БЛЯДЬ, ПЕНИЕМ?[3] (с)
Моя прекрасная дочь Лиза, читая обязательное по программе «Преступление и наказание», на днях задумчиво сообщила, что родная мать ей напоминает студента Раскольникова: «Тоже вечно бормочешь что-то себе под нос…»
«Я не вечно бормочу!» – возмутилась я.
Не то чтобы я не видела собеседников, достойных меня, наоборот, наоборот, люди меня интересуют как-то даже слишком, но почему-то с кем бы я ни вступала в диалог, диалога не получается (а жаль!). А что получается, а получаются два монолога: каждый о своем, о своем, и каждый об одном и том же.
Как непересекающиеся множества мы, курс математики. Аккуратные такие кружочки, и ничего внутри. Посмотри на него, а потом сотри[4] (с).
Временами я хочу, чтобы «в моем» не было пусто хотя бы. Тогда я укореняю там деревья, в формате «через четыре года здесь будет город-сад». Но для города-сада надо работать, ухаживать, унавоживать, белить стволы известкой, бороться с вредителями, прививать какие-то побеги, а мне это скучно, скучно. И вскоре мои лесопосадки погибают, и я облегченно вздыхаю. Потому что баба с возу.
Один из моих начальников, бывший военный и Настоящий Полковник, любит пожаловаться: «Куда солдата ни целуй, у него везде – задница».
Что-то трудно ухватить главную мысль, да вру, специально ее не хватаю, потому что думать об одиночестве без именно В. – настолько жутко, что я готова отвлекаться на что угодно: на непересекающиеся множества и лесопосадки, на цитаты от шефа, на мытье окон, хоть вот с пользой для домашнего хозяйства.
Может, думать и не надо, тоже мне, мыслительница года, а привыкать – придется. И ты привыкнешь, дорогая моя. Это к холоду невозможно, а новые, хорошие привычки возникают через двадцать восемь дней.
А вот вредные привычки возникают сразззззу жжжже. Наверное, потому, что они такие приятные? В. – моя вредная привычка.
Я до сих пор разговариваю с ним. Иногда мне кажется, что он меня слышит.
Заткнуться на двадцать восемь дней, а потом с радостным криком «невидима и свободна» полетать немного на метле.
Да, Вера, замечательные твои мечты.
Море оптимизма.
«Это мне грустно, потому что», – доходчиво объясняю я.
Но грусть-тоска, этот снулый морок – достаточно конструктивные чувства, из них потом что-то вырастает.
Это даже хорошо (что он зеленый и плоский), когда много всего намешано внутри, – в моей кружке получается «не пусто», а как в утробе у пятнистой акулы: старший зародыш пожирает младших, эмбриональный каннибализм – так и у меня – что-нибудь наиболее дееспособное пожрет остальную муть, и будет мне счастье.
20 марта
Днем загадочно позвонила мама, потребовала, чтобы я встретилась с ней «через сорок минут на углу», в ответ на взволнованные вопросы положила трубку. «Что такое, – недоумевала я, – что?» Мама никогда не встречается со мной «на углу», мама всегда встречается со мной у меня дома, приезжает нагруженная «гостинчиками» для детей, моет мою микроволновку изнутри, чистит и жарит картошку «по-бабушкински» и уезжает с набором книг для прочтения, мы с ней на пару «пытливые читатели», и куда только не дотянулось наше любопытное око, в самом деле.