Натаниэль Миллер – Воспоминания Свена Стокгольмца (страница 24)

Что он знает или думает, что знает, о ситуации Тапио, Стиг не уточнил. Макинтайр подмигнул в ответ, поблагодарил Стига за деликатность, на которую всегда мог рассчитывать, и закрыл дверь.

– Написал наконец-то, – сказал Макинтайр. Он вскрыл конверт и сел читать письмо, почти не обращая внимания на меня.

Признаюсь, после стольких месяцев тишины я был немного подавлен тем, что не получил письмо сам. Но я утешал себя тем, что активную переписку Тапио не вел ни с кем и никогда.

Читая письмо, Макинтайр бормотал, хмыкал, хмурился. Я вглядывался в его лицо, ища подсказки. К моменту, когда он поднял голову, я чуть не умер от нетерпения.

– Ну вот! – Макинтайр мрачно усмехнулся. – Наш друг однозначно пришел в себя. По крайней мере в этом можно не сомневаться.

– И что? – настойчиво спросил я. – Как он живет? Чем занимается?

– О своих делах он пишет мало. Почти ничего. Думаю, он сам расскажет тебе, когда вы встретитесь.

– Когда мы встретимся? Тапио дал понять, что вернется сюда? Это разумно?

– Успокойся, мой дорогой Свен! Ты слишком тяжело дышишь, когда волнуешься. Так и заболеть недолго. – Макинтайр наслаждался контролем надо мной и возможностью сообщить информацию. – Вот, смотри, здесь есть постскриптум, и он касается тебя. Хочешь, прочитаю?

Я развел руками в изнеможении.

– Ну, значит, так, – проговорил Макинтайр и зачитал следующее:

P. S. Прилагаю карту Земли Хокона VII с пометкой места, которое узнает любой сведущий мореход. Пожалуйста, если Свен ошивается рядом с вами, найдите ему подходящий корабль и скажите, чтобы был в условленном месте через две-три недели. Я буду ждать его до десятого октября и компенсирую вам расходы на его переезд. Скажите ему, что я нашел тот самый фьорд. Скажите ему, что я нашел ту самую тишину.

Часть III

Хорошо, что я так и не приполз обратно в Швецию и не отправился в плаванье рыбаком. Моряк я, в лучшем случае, посредственный. Невежество – дело, конечно, поправимое, но я почти ничего не знаю о кораблях и плохо переношу их неестественное движение.

Есть такие, кто не встает с койки или не отходит от ограждений на корме, где их тошнит, пока тела не начитает трясти от пустых позывов, и они, бледные и потные, лежат ничком. К счастью, я не из этих людей. Но более двух суток метаний и швыряний пагубно действуют на мое равновесие, поэтому, наконец оказавшись на твердой земле, я шатаюсь как пьяный, хватаюсь за столбы и стены, пока мир безостановочно качается. Я слышал о людях, не страдающих морской болезнью, но не представляю, как можно не испытывать жуткое, тошнотворное ощущение, когда земля не держится под ногами, хоть и должна.

Нервы у меня были на пределе, когда корабль осторожно двигался по Смеренбург-фьорду, или Датской Дыре, оставляя слева остров Амстердам, берег которого когда-то лоснился от ворвани; слой жира был таким толстым, что его не смыло даже мощным подводным течением. Представляю, как темнело небо от черного дыма, как сизые струйки зловонных газов привлекали морских птиц даже из других широт. Впрочем, меня больше волновала собственная судьба. Волновало незнание, кого и что я обнаружу по прибытии. Волновала неуверенность, что я к этому готов.

Потом мы обогнули мыс, двинулись на восток через северные границы самого Шпицбергена, и корабль закачало. Однажды ночью корабль сорвался со швартовки, и его швыряло туда-сюда. В крошечной кормовой каютке – Макинтайр, спасибо ему огромное, настоял, что я должен путешествовать в отдельной каюте – от жалкого подобия дремы меня пробудил скрежет тяжелой цепи: это якорь «вспахивал» морское дно. Судя по звуку, лишь тонкая стена отделяла меня от клюза, и, возможно, так оно и было. Потом якорная лапа вонзилась в дно, и корабль резко развернулся, продолжая совершать короткие движения – колыхаться и дергаться. Я подумал, что все пропало. Потом послышались дружный топот и непродолжительная суета – цепь втягивалась обратно, очевидно, куда медленнее, чем удлинялась, и я мог почувствовать, как каждое звено размером с ладонь будто проходило сквозь мое замученное ухо. Вскоре судорожные движения корабля уменьшились. Я так и не узнал, было ли положение таким отчаянным, как чудилось мне, ведь я сжался в комок под влажным пледом, ежась от страха. Днем позже, когда я ненадолго вышел из каюты, матросы свою ночную суету комментировать не желали.

Первое впечатление о бухте Элисхамна оказалось не самым благоприятным: мне даже рассмотреть ее толком не удалось. Когда мы пересели в шлюпки и меня подвезли к берегу, через планширь я перешагнул с посторонней помощью, но все равно шатался так сильно, что зачерпнул воду в сапоги. Когда, качаясь, я двинулся к берегу, горизонт накренился на сорок градусов справа налево, потом сместился обратно, и я почувствовал такое сильное отчаяние, что едва им не захлебнулся. Зачем я сюда приехал? Моряки всегда спешат, вот и наши матросы спешили прочь, вытаскивая на сушу мои пожитки и еще несколько ящиков. Я стыдился своей беспомощности и попытался выразить благодарность парой слов, но матросы только хмыкнули и оттолкнулись от берега. Оглядываясь по сторонам, я высматривал что-нибудь – хоть что-нибудь, способное дать надежду. Строений, разумеется, не просматривалось. Я что ожидал увидеть, деревню? Несколько уютных хижин или хоть одну? Думаю, меня можно простить за то, что поддался тоске.

Я с трудом пробирался на берег, с хрустом давя льдины промокшими сапогами, а потом упал, точнее, рухнул жалкой кучей. Солнце наклонилось надо мной, словно вращающаяся лампа. Слабый рвотный позыв пересилило горестное убеждение, что я попал из огня да в полымя. Корабль, мой единственный шанс сбежать, стоял на якоре во фьорде менее чем в двухстах метрах от берега. Но шлюпка к нему уже пришвартовалась, и корабль начал отплывать. Я вяло махнул рукой – в знак приветствия ли, или умоляя о помощи, сказать тогда я не мог, не могу и сейчас. В любом случае мне не ответили. Коченеющими пальцами я нащупал кисет и трубку. Подумалось, что дым приведет меня в чувство или по крайней мере хоть немного отгонит дурноту. Разжигая трубку, я потратил десять драгоценных спичек. Едва не теряя сознание, я откинулся назад, и остроконечные камни вонзились мне в локоть. «Даже камни здесь с норовом», – подумал я, в момент горькой ностальгии вспоминая обкатанные водой камни на берегу озера Ульвсунда, где находилась верфь Арвида.

Какое-то время я курил, и, как частенько случается, когда табак делает свое дело или когда одолевают превратности жизни, я уснул. Приснилось мне, что я в Лонгйире, в шахтерской столовой, стою в очереди за едой и не могу решить, хочу ли рагу. Раздающий смотрел с огромным раздражением, а я все мешкал. Возникла тупиковая ситуация. Продолжалась моя нерешительность, продолжался мой сон, словно в этом богом забытом месте остановилось время.

Разбудил меня шорох. Я испугался, думая, что, пока я безответственно дремал, подкрался медведь и разграбил все мои пожитки. Я попытался подняться, но руки и ноги онемели. Я заморгал, стараясь прочистить глаз, но мир до сих пор качался взад-вперед. Кто-то склонился над ящиками, стоявшими метрах в двадцати от берега – в месте, куда лучше защищенном от прилива, чем мое. На медведя существо не походило, правда, уверенности у меня не было.

– Эй ты! Эй ты там! – невпопад закричал я.

– Да? – осведомился кто-то. – Ты хорошо отдохнул? Ты спал с трубкой во рту и во всех отношениях напоминал труп. Я уже собирался оставить тебя здесь, как исторический артефакт.

– Тапио! – воскликнул я. – Как я рад тебя тут видеть!

– А ты ждал кого-то другого? – спросил он. – Помоги перетащить ящики, а если тебя слишком прибило к земле, чтобы помогать, отойди подальше от воды. У тебя и глаз-то будто в голове плавает.

Называлось место Брюснесет, но в день прибытия мое спутанное, угнетенное сознание этот факт не зафиксировало. Тапио заявил, что чувствует: воспринимать информацию я еще не готов, поэтому подробный инструктаж он проведет позднее. Он поднял меня на ноги и поволок прочь чуть ли не волоком, как раздутого тюленя. Меня грубо бросили на койку в большой палатке с брезентовыми стенками. Мебели в палатке почти не было: убранство жилища финнов волнует мало. К двум стенам палатки жалось по раскладной койке, в дальнем от меня конце стоял допотопный стол из старых ящиков и плавника. На столе валялось несколько карт. В углу работала походная печка, ее тонкая труба выходила из палатки через укрепленное отверстие.

Тапио бесцеремонно толкнул меня назад к стенке, так что ноги у меня – несгибающиеся, как у жука – оторвались от пола, и стал стягивать с меня промокшие сапоги.

– Погоди минуту, – велел Тапио и вышел из палатки.

Вернулся Тапио, головой толкнув полог палатки, с моим чемоданчиком в руке. Он на ходу перетряхивал мои пожитки. Вот он бросил чемодан на пол и продолжил досмотр, раздраженно бурча, что я привез много ненужного. Наконец Тапио обнаружил запасные сапоги, неодобрительно оглядел их и переобул меня, как маленького ребенка, – не давая опустить ноги. Закончив, он снова толкнул меня, так что голова оказалась в вертикальном положении, а ноги в сапогах на полу.

– А теперь выпей! – скомандовал он.

Тапио поднес мне к губам флягу, и я почувствовал вкус бренди, крепкого и обжигающего, как бензин, вероятно, набранного из сливной трубки не то на первой, не то на самой последней стадии однократной дистилляции, ведь Тапио интересовал не вкус спиртного, а исключительно его эффект. Бренди лавой обжег мне язык и стек в горло, зато подействовал незамедлительно и сильно – во мне вспыхнула искра жизни. В течение двадцати минут, проглотив еще две дозы гадкого горючего и большую порцию жесткого, как кора, копченого мяса, я более-менее пришел в себя. Я мог стоять. Я мог видеть. Я мог задавать свои многочисленные вопросы.