Натаниель Готорн – Алая буква (страница 37)

– Я мог бы догадаться! – бормотал он. – Я чувствовал! Разве с первой же минуты знакомства и при каждой нашей встрече с ним сердце не внушало мне желания бежать без оглядки? Почему я не слушался его? О Эстер Принн! Как мало внятна тебе эта мука! Какой стыд! Какая низость! Как ужасно, как противно природе раскрывать свое измученное виной, исстрадавшееся сердце тому, кто лишь черпает наслаждение в твоих муках! Женщина, женщина, ведь виновница всего этого – ты! Я не могу тебя простить!

– Нет, ты простишь меня! – воскликнула Эстер, тоже бросаясь на сухие листья возле него. – Пусть Господь карает! А ты простишь!

В отчаянном и внезапном порыве нежности она обвила его руками и прижала его голову к своей груди, не замечая, что щека его теперь была притиснута к алой букве. Он пытался высвободиться, но тщетно: Эстер не выпускала его, чтобы не встретить опять сурового взгляда. Весь мир – вот уже семь лет – хмурился, глядя на нее, одинокую, и она терпела, не отводила взора печальных своих глаз. Даже небо хмурилось при виде ее, а она жила, не умирала. Но вынести хмурого взгляда этого бледного, слабого, убитого горем грешника, вынести и остаться в живых она не могла.

– Ты простишь меня? – вновь и вновь повторяла она. – Простишь?

– Я прощаю тебя, Эстер! – промолвил, наконец, священник с глубоким вздохом, исторгнутым бездной горестной печали, но не гнева. – Прощаю тебя от всей души. И да простит Господь нас обоих! Не мы самые страшные грешники на земле, Эстер. Есть грешник похуже запятнавшего свой сан священника! Месть старика чернее, чем мой грех. Ведь он хладнокровно надругался над святыней сердца человеческого! Ни ты, ни я, Эстер, никогда такого не делали!

– Нет, нет, никогда! – шепнула она. – То, что делали мы, было, можно сказать, освящено Небом! Мы так это чувствовали! Мы говорили об этом друг другу! Разве ты забыл?

– Чш-ш, Эстер, тихо! – сказал Артур Димсдейл, поднимаясь. – Нет, я ничего не забыл!

Они сели, взявшись за руки, на мшистый ствол упавшего дерева. Это был мрачнейший час их жизни, час, к которому тайно тяготел, устремляясь так долго, их горький жизненный путь – но было в нем и некое очарование, заставлявшее их продлевать этот час и желать его повторения вновь и вновь. Темный лес окружал их, деревья поскрипывали от порывов ветра. Ветви тяжело качались над их головами, и казалось, что какое-то старое дерево, стеная, рассказывает соседу горестную историю влюбленной пары, сидящей в его тени, или с неохотой пророчит ей зло и в будущем.

И все же они медлили. Какой унылой выглядела дорога, ведшая к городку, где Эстер Принн предстояло влачить и далее свой тягостный груз, а священнику – сносить насмешку над добрым своим именем! Так пусть же еще минутку продлится этот час. Им казалось, что ни одно золотое искрящееся светлое утро не могло сравниться с этим лесным мраком. Только здесь увиденная его глазами алая буква на груди падшей женщины гасла и не горела огнем. Только здесь увиденный ее глазами Артур Димсдейл, лгавший Господу и людям, мог выглядеть честным и искренним!

Внезапно он вздрогнул.

– Эстер! – воскликнул он. – Вот еще что ужасное может случиться! Теперь, когда Роджеру Чиллингворту стало известно, что ты собираешься раскрыть, кто он есть на самом деле, будет ли он и далее хранить наш секрет? Какую новую месть нам измыслит?

– По характеру он человек очень скрытный, – подумав, ответила Эстер, – а план мести, который он так долго вынашивал и осуществлял, еще и увеличил в нем скрытность. Не думаю, что он выдаст наш секрет. Наверняка придумает новый способ утолить свою темную страсть.

– Ну а я? Как мне жить теперь, дыша одним воздухом со смертельным врагом? – воскликнул Артур Димсдейл, внутренне содрогаясь и прижимая руку к сердцу – судорожный жест, ставший уже ему привычным.

– Ты больше ни минуты не должен оставаться под одним кровом с этим человеком, – спокойно и решительно заявила Эстер. – Не должен обнажать свое сердце перед этим злодеем!

– Лучше смерть! – подхватил священник. – Но как этого избежать? Разве есть у меня выбор? Что еще мне остается, как не броситься наземь, на эти сухие листья, как в ту минуту, когда ты сказала мне, кто он на самом деле? Зарыться в листья и умереть!

– Увы, во что же ты превратился! – вымолвила Эстер, и глаза ее наполнились слезами. – Ведь это же слабость говорит в тебе, не иначе! Слабость заставляет тебя желать смерти!

– Господь карает меня своей десницей, – возразил подавленный священник. – Карающая десница эта слишком тяжела – ее не побороть!

– Небо смилостивилось бы над тобой, – вмешалась Эстер, – будь у тебя силы принять эту милость.

– Прояви силу ты вместо меня, – сказал он. – Посоветуй, что мне делать?

– Неужто мир так мал и тесен! – воскликнула Эстер Принн, глядя в самую глубь души священника и тем невольно оказывая магнетическое воздействие на этого растоптанного, поверженного в прах человека. – Разве вселенная замкнута пределами этого городка, на месте которого еще так недавно была лесная глушь, как дебри, окружающие нас сейчас? Куда ведет вон та дорога? Обратно в городок, скажешь ты? Да, но дальше-то куда? Все дальше и дальше бежит она, углубляясь в чащу, с каждым шагом теряясь, становясь незаметнее, а через несколько миль желтые листья и вообще поглотят, скроют на ней следы белого человека. И там наступит свобода! Короткий путь вырвал бы тебя из мира, где ты был так несчастен, и открыл для тебя возможность счастья. Разве не найдется в бескрайнем этом лесу укромного места, где мог бы ты спрятаться от ока Роджера Чиллингворта?

– Если только в ворохе сухих листьев, Эстер, – с печальной улыбкой отвечал священник.

– Но есть еще и широкие морские пути! – продолжала Эстер. – Они уведут тебя еще дальше. Выбери их, и ты вернешься туда, откуда начал путь, в нашем с тобой одном краю – спрячешься в какой-нибудь отдаленной деревушке или затеряешься в многолюдье огромного Лондона, или в Германии, Франции, сладостной Италии, где уж точно ему тебя не найти и не достать! И что тебе тогда все эти жесткие, как металл, люди и их мнения! Слишком долго они сковывали в тебе лучшую часть твоего естества!

– Это невозможно! – ответил священник, для которого слова ее были как несбыточный сон. – Пускаться в путь у меня нет сил. Я жалкий грешник и уповать могу лишь на то, чтоб влачить остаток дней моих на земле в том месте, которое мне назначено Провидением. Погубив свою душу, я буду продолжать, насколько смогу, мое служение, спасая души других людей. Я не смею изменить своему призванию и оставить свой пост, хотя и знаю, что когда служба моя подойдет к концу, наградой неверному стражу могут быть только гибель и бесчестье.

– Семь лет горестей сокрушили и раздавили тебя, – с жаром возразила Эстер, твердо намеренная поддержать его, влив в него толику собственной энергии. – Но ты можешь отринуть от себя горе, оставив его позади. Оно не преградит тебе путь, когда двинешься ты по лесной дороге, не утопит своей тяжестью корабль, если ты предпочтешь отправиться за океан. Оставь эти руины позади, оставь несчастье там, где оно случилось. Перестань копаться в нем! Начни все заново! Неужто ты израсходовал все возможности, не выдержав одного-единственного испытания? Неправда! Будущее сулит новые испытания и новые победы. Есть счастье, чтоб насладиться им! Есть добро, чтоб служить ему и его умножать! Смени лживую свою жизнь на жизнь истинную! Будь, если дух твой склоняется к этой миссии, наставником и проповедником среди краснокожих! Или же, если тебе больше это по душе, ученым мудрецом среди мудрейших и просвещеннейших деятелей культурного мира. Проповедуй! Пиши! Действуй! Делай что угодно, только не опускай руки в ожидании смерти! Перестань зваться Артуром Димсдейлом, возьми себе другое имя, лучше, возвышеннее; такое, что можно носить, высоко подняв голову! Зачем тебе хоть день еще проводить в муках, грызущих тебя изнутри, лишающих воли, не дающих тебе даже сил раскаяться! Встань и иди!

– О Эстер! – воскликнул Артур Димсдейл, в чьих глазах на миг загорелся отсвет ее энтузиазма; огонек в них вспыхнул и тут же погас. – Ты предлагаешь бежать человеку, чьи колени подгибаются, чьи ноги не держат! Мне суждено умереть здесь! У меня не осталось сил на то, чтоб войти в широкий, чужой мир, рискнуть идти по трудным его путям одному.

Последние слова его выражали высшую степень уныния сломленного человеческого духа. У него не было сил протянуть руки, чтобы ухватить мелькавшую совсем рядом и так легко достижимую надежду на лучшее будущее.

– Одному, Эстер! – повторил он.

– Ты пойдешь не один, – еле слышно прошептала она.

И этим было сказано все.

Глава 18

В потоках солнечного света

Артур Димсдейл не сводил с Эстер взгляда, в котором искренняя надежда и радость мешались с неким ужасом перед ее отчаянной смелостью, когда она выговорила то, на что он намекал, но произнести не осмеливался.

Однако Эстер Принн, обладавшая характером отважным и деятельным, так долго остававшаяся отверженной, отринутой обществом, выработала в себе широту воззрений, совершенно недоступную священнику. Мысль ее, никем не направленная, бродила по вольным просторам, по запутанным нехоженым тропам в дебрях угрюмых лесов, блуждала во мраке, из которого она сейчас выбралась для этого важного разговора.