Натан Вольский – Канитель: первый уровень (страница 3)
– Что с ними? – Вера разливала чай.
– Сбежали. Обе. Не выдержали инициации, – Яга с досадой стукнула кулаком по столу. – Нынешние ведьмы… Слабые. Им подавай магию по клику мышки. «Окей, гугл, как засушить жабью лапку». А как надо в ледяной ручей зайти или ночь на перекрёстке отстоять – так у них «паническая атака». Нету в них стержня.
Вера кивнула. Вот оно. – Потому и звала. Мне, Яга, помирать скоро не помирать, а на покой пора. Руки дрожат. Узор плывёт. А Гниль – она уже здесь, в деревне. Техника с ума сходит, нити рвутся. Нам нужна Наследница. Истинная.
Яга прищурилась, откусывая сразу половину пряника: – И где ж мы её искать будем? В Тик-Токе?
– Гадать будем. Доставай Блюдце.
Ядвига извлекла из необъятной сумки серебряное блюдце и наливное яблочко. Раскрутила фрукт. По воде пошла рябь, сменившаяся изображением. Оно было мутным, но сквозь помехи проступали очертания огромного города, мигающих огней, потоков машин. И где-то там, в центре каменного муравейника, пульсировала тонкая, едва заметная золотая точка.
– В городе она, – вынесла вердикт Вера. – В самом пекле. Там, где железо и бетон глушат голос крови. Если не вытащим сейчас – погаснет искра. Или Чернобог её первой найдёт. А если он её силу получит…
– То нам всем крышка, – закончила Яга. – Гробовая. Она встала, поправляя пояс. В её глазах снова зажёгся азарт. Старая воительница почуяла битву.
– Ну что ж, Вера Игнатьевна. Собирайся. В город так в город. Давно я «москвичей» не пугала. Только чур, метлой не махать – заберут за нарушение воздушного пространства.
– А ступа?
– Ступу замаскируем. Накину морок – будет выглядеть как элитный внедорожник. Или как бетономешалка, тут уж как карта ляжет.
Сборы были короткими, но основательными. Вера укладывала в старый саквояж не только сменное бельё, но и пучки зверобоя, мешочки с четверговой солью и моток красной шерстяной нити. Яга же проверяла вооружение: смазывала петли ступы жиром медведя, заряжала обереги убойной силой и читала мантру на невидимость.
– Идём в пасть к зверю, – пробормотала Вера, запирая избу на заговор-замок. – В мир, где в магию не верят.
– Ой, да брось ты, – хохотнула Яга, залезая в кабину ступы. – Они там верят в крипто валюту и гороскопы. Это ещё хлеще нашей магии! Садись, подруга. Прокачу с ветерком, да так, что ГИБДД перекрестится!
Двигатель взревел, ступа оторвалась от земли, подняв вихрь из опавших листьев и перепуганных кур, и взяла курс на зарево большого города, что светилось на горизонте, как глаз хищника.
Глава 4. Стежок четвёртый: Огненное зеркало.
Ночь опустилась на Канитель, укрыв избушку плотным звёздным одеялом. Но для Хранительниц это было не время сна, а идеальное условие для дальней связи.
Перед отправлением решили погадать – да не на картах Таро, которые вечно юлят, и не на кофейной гуще, в которой только муть и видна. Нужно было глядеть через Огненное Зеркало.
Они вышли на задний двор, в самое «сердце» магического контура, где крапива росла выше головы и жглась даже через штаны. Воздух здесь был густым, плотным, словно натянутая струна, готовая зазвенеть. Вера начертила на земле круг своим костяным посохом, а Ядвига начала выкладывать костёр. Это было не барбекю. Каждая веточка имела значение: берёза – для связи с предками, осина – для отпугивания помех Нави, можжевельник – для ясности виде́ния. В центр Яга положила главный ингредиент – чешуйку Змея Горыныча, которую хранила для особых случаев в коробочке из-под монпансье.
– Гори-гори ясно, чтобы не погасло… Покажи, где тонко, покажи, где звонко! – запела Яга тягучим горловым голосом.
Она кинула в дрова горсть «порошка прозрения» – смесь толчёной слюды, сушёного глаза филина и пепла с пожарища. Огонь взревел. Пламя сменило цвет с привычного рыжего на глубокий, мистический фиолетовый. Дым не пошёл вверх, а стал густым и тяжёлым, сплетаясь в идеально ровное, зеркальное кольцо. Воздух наполнился запахом озона и грозы. Казалось, мироздание затаило дыхание, готовясь раскрыть свои тайны.
– Гляди, Вера, – пробасила Яга, склонившись над огнём так низко, что её бусы нагрелись. – Сейчас кино крутить будут. Прямой эфир.
В центре фиолетового диска проступила картинка. Сначала мутная, как старая видеокассета, затем резкая, до рези в глазах. Они увидели город. Гигантский мегаполис, пульсирующий, как раковая опухоль на теле земли. Огни, пробки, бетон. Огненный взгляд скользнул сквозь стены одной из столичных высоток и замер в крошечной квартире-студии.
Там, среди хаоса из лоскутков, мотков шерсти и рулонов ткани, сидела молодая женщина. Алиса. На вид двадцать пять лет. Бледная, с тёмными кругами под глазами. Волосы, длинные и непослушные, были кое-как собраны в пучок и проткнуты простым карандашом. На ней была растянутая футболка с принтом «Я не фанат понедельников», а на носу – очки в роговой оправе, которые постоянно сползали. Типичная обитательница мегаполиса, загнанная рутиной, почти слившаяся с шумом и бетоном, но в её руках таилось нечто, способное перевернуть миры.
Но Вера смотрела не на одежду. Она смотрела на руки. Алиса работала над старой джинсовой курткой.
– Ох… – выдохнула Вера. – Ты посмотри на пальцы. Свечение видишь?
Вокруг пальцев Алисы мерцала едва заметная аура. Девушка делала стежки не просто ниткой. Она шила без усилий, без осознанного намерения, словно её руки жили собственной, древней жизнью. Вера видела, как Алиса неосознанно вытягивает из эфира синюю нить вдохновения и вплетает её в джинсу.
Но вдруг Яга и Вера видят флешбэк, мелькнувший в огне: Песочница во дворе. Жаркое белое солнце. Детский гам хрипловато гудит фоном. На краю песка сидит маленький мальчик с разломанной пополам пластмассовой машинкой. Губа дрожит, по щекам размазываются слёзы. Рядом, уже отходя, взрослый бросает через плечо:
– Сломалась – и ладно. Выбросим. Другую купим.
Мальчик остаётся один, тихо всхлипывает, сжимая половинки машинки.
Чуть поодаль в песке сидит девочка лет пяти – Алиса. Она внимательно смотрит на него: взгляд цепляется за обломки, потом за мокрые от слёз щеки. Она медленно подползает ближе.
– Дай, – говорит она негромко, но без колебания.
Мальчик секунду тянет, прижимая игрушку к себе, потом всё-таки протягивает.
Алиса берёт обе половинки в маленькие ладони. Ставит их стык в стык, зажимает между ладонями крепко-крепко, так что костяшки пальцев бледнеют. Плечи её чуть поднимаются, шея напрягается, на лице – упрямое, почти взрослое выражение.
Через несколько секунд кожа на ладонях слегка краснеет, будто она держит что-то горячее. Воздух над её руками дрожит лёгкой мутной полоской, как над раскалённым асфальтом. Девочка не отдёргивает рук, только ещё сильнее сжимает их.
Песочница стихает – или просто так кажется: чужие голоса будто отдаляются. В этот миг всё внимание притягивает к себе странная неподвижность её маленькой фигуры, застывшей над пластиком, который должен был остаться сломанным.
Наконец Алиса размыкает пальцы. В её ладонях лежит целая машинка. Пластик гладкий, ровный, без трещины, без следов склейки – как будто никогда и не ломался.
Девочка на секунду замирает, глядя на игрушку. По её лицу пробегает едва заметный испуг – глаза расширяются, подбородок дёргается. Она резко оглядывается: взрослые заняты своими делами, другие дети копаются в песке, никто прямо на неё не смотрит.
Алиса быстро накрывает машинку ладонью, потом другой, и торопливо, лихорадочными движениями начинает рыть рядом ямку. Песок летит в стороны. Она опускает в ямку целую машинку, закапывает её, разглаживает сверху маленькой ладонью, как будто прячет что-то слишком ценное или слишком опасное.
Мальчик всё ещё сидит поодаль, вытирает кулаком глаза, не понимая, куда пропала его игрушка. Девочка бросает на него короткий взгляд – виноватый, упрямый и в чём-то старше её возраста. Губы плотно сжаты. Она поднимается, как будто хочет уйти, делает шаг… останавливается.
Вернувшись, она снова опускается перед ним на корточки, разгребает песок и достаёт оттуда ту самую машинку – чистую, целую, без шва. На секунду задерживает её у себя в руках, будто проверяет, всё ли с ней в порядке, и только потом протягивает мальчику.
Тот перестаёт всхлипывать. Берёт машинку осторожно, как хрупкую. Осматривает её со всех сторон, проводит пальцем по месту, где была трещина. Ничего. Поднимает на Алису удивлённый взгляд.
Она смотрит прямо, не отводя глаз, и не говорит ни слова.
Вера медленно выдыхает, глядя в огонь, где только что жила чужая детская песочница.
– Кровь кипит, – негромко подводит она итог. – Не прошла мимо, не смирилась: сломалось – и в мусор.
Пальцем трогает край жаркого камня, словно проверяя, не мерещится ли.
– Совесть не молчит: спрятала – и всё равно вернула. Не смогла оставить мальчишку с пустыми руками.
Пламя вспыхивает выше, отражаясь в её глазах.
– И Пустоте уже тогда сказала «нет». Сшила то, что рассыпалось.
Она кивает сама себе, как после решения задачи:
– Подойдёт. Это та, что мне нужна.
Огонь дрогнул, песочница растаяла, будто её смыло жаркой волной. В языках пламени проступило другое – та же тесная мастерская. Настольная лампа, дающая резкий, почти хирургический свет. В этом круге света – взрослая Алиса. Она склонилась над чёрной курткой и нашивает на спину аппликацию: диковинный цветок, слишком живой для простой ткани.