Натан Темень – Стажёр (страница 26)

— Уже утро. Идти мне надо. Боюсь только друга вашего оставить в таком состоянии. Вы в больницу не хотите отправить его? Я знаю место, где с вас денег не возьмут. Если хотите, похлопочу за вас.

— Спасибо огромное, — отвечаю. — Вы просто чудо. Правду сказали — тому повезёт, кто женится на вас.

Она засмущалась, глазки опустила:

— Кто это вам сказал?

— Неважно, — говорю. — Это ведь правда.

Она отвернулась, тихо так сказала:

— Я замуж не хочу. Хочу врачом стать.

Хотел я ей сказать: в чём проблема? У тебя дружок богатый, он оплатит, разве нет? Но вовремя вспомнил — здесь не там. В чужой монастырь со своим уставом не лезут…

— Дело хорошее, — говорю.

— Да, хорошее! — она с горечью так. — Да вот не дают нам учиться, девушкам. Замуж идите, детей рожайте, что вам ещё надо?

Смотрю, разволновалась, видно накипело.

— Кто не разрешает?

— Да кто угодно! — бросила в сердцах. — Отец, брат, муж, опекун, мужчина!

Помялся я, но сказал всё-таки:

— Так у вас друг есть, я сам видел. Пожилой, при деньгах. Если такая девушка красивая как вы, попросит, неужто откажет?

Тут она покраснела вся до ушей. До самых кончиков остреньких ушек — симпатичных, кстати.

— Почему сразу — друг?

— А кто?

— Неважно, — отвечает. А сама отвернулась, шапочку поправила — стесняется. — Хотите, я ещё останусь, посижу?

— Да, останьтесь! — не стал я дальше про дружка её говорить, чтобы не смущать девушку. — А то боязно за него.

Она повернулась к кровати, где наш гоблин лежал, еле живой. Помолчала, сама губу кусает. Сказала тихонько:

— Если бы можно было… я бы помогла, хоть немного. Но нельзя же…

— Что нельзя?

— Колдовать нельзя. У нас в семье заклинание хранится, от матери к дочери передают. Но с тех пор, как запретили, мы его только для своих творим. Больше ни для кого.

Глянул я на нашего гоблина. Рисковый мужик наш гоб, если подумать. Колдует направо и налево. А ведь таких, кто старинное Соглашение, ещё при Петре Алексеевиче заключённое, нарушает, казнят жестоко. Меня уже просветили, как это происходит. Даже вспоминать не хочется, такая жесть.

— Понимаю, — говорю. — Что ж, надежда умирает последней.

— Даже если бы я захотела, — девушка вздохнула, — вряд ли выйдет. У него рана не простая. Клинок, которым его ударили, зачарован был. На нём заклятие. Не знаю точно, какое, но тому, кого им ранили, не жить. Я вам сразу не сказала, не уверена была. Но теперь вижу — не выживет ваш слуга.

— Да он не слуга мне, — говорю. — Мы с ним друзья.

Она глянула на меня — странно так, помолчала и говорит:

— Есть средство от такого заклятья. Но чтобы наверняка помогло, амулет нужен, сильный. Или пара.

Вот как! А я уже гоблина нашего похоронил мысленно.

— Что за пара? Два амулета?

— Нет. Нужен кто-то с магическим даром. Ваш орг, к примеру, не подходит. Он в магии не силён, и дар у него от рождения не развивался.

— А у меня печать! — брякнул я вдруг. Сам от себя не ожидал, что скажу.

— Я чувствую, — прошептала она. Повернулась, в глаза посмотрела: — У вас бы получилось.

— Нет. Я гаситель.

Ойкнула она, кулачок ко рту прижала, глядит во все глаза на меня.

— Тогда только одно поможет — врач с дипломом. Но вы ведь к нему не пойдёте?

Я головой помотал — нет.

— Разве что попробовать, — шепчет. — Всё равно уже…

А я смотрю — гоб наш совсем побледнел и дышит через раз. Того гляди, скончается.

— Давайте! — буркнул. — Колдуйте вашу магию. Я никому не скажу. Если что — валите всё на меня. Скажете — Дмитрий Найдёнов заставил — с ножом у горла.

Охнула она, глазищи распахнула. Потом кивнула резко и говорит:

— Давайте! Семь бед — один ответ!

Глава 20

Шагнули мы к постели, где наш гоб лежал. Девушка взяла меня за руку. Другую протянула и над раной ладонью вниз опустила.

Рана к тому времени совсем страшной стала — сама ранка узкая, небольшая — зато вокруг синева чернильная разливается, и не простая, а узором в виде щупалец. Будто чёрный осьминог на теле распластался, в кожу впился и лежит. Сразу видно — магия.

Тут собачонка мелкая как давай гавкать. До этого смирно лежала, а тут как с ума сошла, крутится, лает, на кровать норовит заскочить.

— Пардон, — говорю, — один момент!

Собачонку подхватил под мохнатое пузо, к себе прижал и рявкнул:

— Цыц! Сожру, кости выплюну!!

Она аж задрожала мелко. Притихла, глазёнки выпучила, трясётся. Вот так-то лучше.

А девушка глаза прикрыла, сосредоточилась и стала говорить что-то. Сначала тихо, нараспев, потом погромче и побыстрее. Ладонью водит над ранкой, пальцами пошевеливает и говорит без остановки. Уже скороговоркой пошла, слова в одно сливаются, а голос по всей комнате раздаётся и в ушах у меня будто барабаном стучит.

Я вдруг понял, что руку свою не чувствую — за которую девушка меня держит. То есть отдельно не чувствую, как свою. До плеча левой руки — я, Димка Найдёнов, а ниже — что-то общее, не моё и не её. Одно целое.

И расцепиться нет никакой возможности. Как разделить то, что едино?

Тут девушка выкрикнула одно заковыристое слово — как только сумела произнести. В ушах у меня зазвенело, голова закружилась, а печать на спине отозвалась вспышкой ледяного огня. Вспыхнула, и лавиной прокатилась по руке — вниз от плеча к локтю и дальше к пальцам, что сцепились с пальцами девушки. Туда, где мы стали одно.

Смотрю — по ладони девушки-гоблина, что она над раной держит, мелкие искры пробегают, а сами пальцы прозрачными сделались, и сквозь них постель видно. Гоблина нашего видно, что на постели лежит. И в самом центре ладони — как в прицеле — ранка.

Сквозь руку ранка кажется чёрной, как разрез в темноту. И в темноте этой что-то шевелится и булькает чернильной жижей. Жижа эта из раны выходит горячей волной — на вид как чернильная лава — и кверху поднимается. Так потихоньку вся поднялась, собралась в чёрный шар и под ладонью повисла.

А девушка-гоблин ладонь резко опустила — и как муху поймала этот шар. Сказала слово и сжала пальцы.

Чернота исчезла. Сразу, вдруг — была и нет её. А моя ладонь стала моей ладонью, и руку сразу отпустило.

Девушка пальцы разжала, покачалась немного, за голову схватилась и села прямо на пол.

Я к ней бросился, по щекам её похлопал, приподнял — а она бледная как стенка.

Схватил я с комода графин с вишнёвой настойкой и девчонку напоил прямо из горлышка.

Она закашлялась, заморгала, посмотрела на меня и спрашивает:

— Как он? Живой?