Натан Темень – Бесценный дар (страница 45)

Кристиан поднялся на колени рядом с Бэзилом, его затрясло, как в ознобе.

— Ну, вот и всё, — удовлетворённо сказал Михаэль, — теперь вы все мои.

А Кристиан услышал тихое бормотание Бэзила, настойчиво повторяющего одни и те же слова:

— И сущность твоя будет развеяна по ветру, и будешь ты проклят во веки веков…

Тео приподнялся на полу. Голова кружилась, стена, на которую он опёрся, качалась и уплывала куда-то вбок. Висок саднило, словно с него содрали кожу. Брат Михаэль стоял к нему боком, глядя на преклонивших колени Кристиана и Бэзила. Силуэт его дрожал и слабо светился, будто позади брата зажгли свечу.

Потом рядом возникла Тильди. Подняв над головой руки, она с силой воткнула в спину Михаэлю клинок Кристиана. Меч с хрустом вошёл в тело, Тильди навалилась на брата, надавив всем телом на рукоять.

Брат всхрапнул, дернулся, выгнув спину. Глянул через плечо на застывшего Тео, попытался повернуться, хватаясь за торчащий между рёбер клинок. Зашатался и повалился боком на стол, свалив с ног не успевшую отскочить Тильди.

Тео схватил её за руку и притянул к себе. Тильди тяжело дышала, в упор глядя на свалившегося со стола и корчащегося у резной деревянной ножки Михаэля.

— Сдохни! — сказала она, с трудом переведя дыхание, и вдруг всхлипнула, вцепившись Тео в плечо. Тот погладил её по голове, не отрывая взгляда от брата. Тильди оттолкнула Тео, шагнула к Михаэлю, склонилась над ним, уперев ладони в коленки.

— Тильди! — в испуге вскрикнул Тео.

— Что, не нравится? — прошипела Тильди, и, нагнувшись ещё ниже, сорвала с пальца брата массивное кольцо с крупным зелёным камнем.

— Это мне на память, — она надела кольцо на палец. Хрипло засмеялась, глядя на Михаэля, а Тео с ужасом заметил, что странное свечение, окутывавшее фигуру брата, потухло, зато пальцы Тильди слабо загорелись зелёным огоньком.

Потом она внезапно согнулась, схватилась за живот, и её стало тошнить. Он потащил её к выходу. Подтащил к колодцу у соседнего дома, зачерпнул воды оловянным черпачком, дал ей в руки. Усадил на маленькую скамеечку возле каменной оградки колодца и оставил там, задыхающуюся, дрожащую, жадно вдыхающую воздух широко открытым ртом. Бросился обратно в дом. Там остались Кристиан и Бэзил.

И наткнулся на забранную в металл грудь сержанта городской стражи. Каменная рука сержанта упала ему на плечо.

— Бэзил, по прозвищу Паломник? — осведомился стражник, и Тео мгновенно вспомнил, что их с Безилом всегда путали, должно быть, из-за одинаковой копны вихрастых, рыжих волос.

— Что случилось? — дрогнувшим голосом спросил Тео, а сержант сжал железные пальцы на его плече.

— Вы арестованы, и будете препровождены на допрос. Вы обвиняетесь в распространении лживых слухов и нелепых суеверий. Следуйте за мной.

Сержант поволок Тео за собой. Тот оглянулся, и увидел выглядывающего из двери дома бледного Кристиана.

Теодор смотрел на приблизившийся к его лицу серебряный силуэт. Глаза его после света улицы плохо видели в темноте исповедальни. Исповедовать осуждённых полагалось по одиночке, но граждане обычно этим правилом пренебрегали, справедливо полагая, что ожидание хуже смерти, а господь и так разберётся.

Он уже выговаривал затверженные за свою не слишком долгую жизнь слова покаяния, выталкивая их корявые слоги из пересохшего горла, когда ясный голос сказал, раскатившись эхом в голове: «Кайся, глупец, кайся. Может, кто и услышит тебя».

Теодор моргнул, озираясь, а голос в голове усилился, раскатившись внутри черепа: «Теперь ты умрёшь, и тело твоё станет прахом, а существо твоё будет поглощено геенной огненной во веки веков…» Заунывный голос неожиданно сменился звонким смешком. Кто-то смеялся, смеялся в его голове. Теодор взглянул на священника, тело которого раскачивалось, сотрясаясь под облачением, и понял, что это он.

«Бедняга, ты даже не понимаешь, что происходит» — продолжил голос.

— Перестаньте, — пробормотал Теодор, — вы сошли с ума! — Он заозирался в безумной надежде. Может быть, отсрочка, стража заметит, отведёт свихнувшегося святого отца в дом скорби, а они получат отсрочку…

Священник откинул капюшон. «Глупец» — повторил он, и Теодор увидел, что это не отец Сильвестр. «Не надейся на стражников. Они ничего не заметят» Человек, поразительно похожий на брата Михаэля, смотрел на него блеклыми голубыми глазами и ухмылялся, показывая крупные белые зубы. «Ты тварь дрожащая, которой нет места на этой земле. Ублюдок, не нужный никому, и годный лишь на удобрение. Твои соплеменники поджарят тебя, как дичь на вертеле, — он затрясся от смеха, не отводя глаз от Теодора. — Мне даже не придётся пачкать о тебя руки».

Теодору уже не было страшно. Это было за гранью страха. Предметы вокруг мнимого священника теряли очертания и расплывались кривляющимися радугами. Плыли стены исповедальни, подёргиваясь всеми цветами пепла. Фигуры стражников и двоих осуждённых — портного и мясника — неслышно открывали рты, колыхаясь вместе с потерявшими плотность камнями стен.

«Я твоя судьба» — голос прозвучал колоколом в его голове, затихая гудящим эхом, и пропал совсем. Стены приняли прежнее положение, фигуры людей отвердели, а священник накинул капюшон.

Теодор рванулся вперёд и стащил грубую ткань с лица отца Сильвестра. Священник, тощий старик с бельмом на правом глазу, истерически взвизгнул, стражники привычно отработали приём «древком по почкам», и окончивших исповедь осуждённых вытащили на площадь.

Толпа, завидев осуждённых на смерть, зашумела. Но Тео не видел никого, кроме белеющего под капюшоном зелёной куртки девичьего лица в окружении серебристых локонов. Тильди поднесла к губам белую, полураспустившуюся розу, не отрывая глаз от Тео, поцеловала нежные лепестки. Губы её шевельнулись, и он скорее угадал, чем услышал, произнесённые ею слова: «мы ещё встретимся…»

Весело затрещали дрова, смолистые ветки шумно лопались, выбрасывая снопы искр. Дрова, несмотря на морось, горели дружно.

Молодой человек в потёртой кожаной куртке взял девушку под руку. Она всё прижимала к губам белую розу. Он сказал мягко:

— Пойдём. Всё кончено.

Другой, в грубом плаще с надвинутым на глаза капюшоном, добавил, глядя на розу в руке девушки:

— Мы его не забудем. Я напишу книгу…

— Но ведь тело брата исчезло. Что, если он вернётся? — возразила девушка, и он ответил:

— Пока мы вместе, нам нечего бояться.

Собравшаяся на площадь посмотреть представление толпа зашумела, отодвигаясь от нестерпимого жара, когда пламя поднялось выше голов казнимых грешников, и гудение огня слегка заглушило их вопли.

И неслышно раскатились над головами людей и затихли звонким эхом среди морд каменных горгулий, равнодушно взирающих на казнь со скатов каменных крыш последние слова, прозвучавшие в голове Теодора: «Я твоя судьба…»

Глава 36

Кровь плеснула в серебряную чашу. Женщина цеплялась бледными пальцами за козлиную шерсть, вздрагивая от горячих брызг, летящих на живот и бёдра. Потом служитель поднял чашу и протянул Высшему магистру. Евстахий принял её и повернулся к женщине. Она встала на ноги, дрожащими руками обхватила края чаши и прильнула губами к колышущейся на дне жидкости. Сделав глоток, женщина подняла голову и взглянула на магистра. По подбородку её стекала кровь, влажные губы казались чёрными в лунном свете.

— Ты готова? — торжественно спросил Высший магистр.

— Я готова, — ответила она. Служитель принял у неё чашу. Женщина протянула руку, магистр взял её за пальцы и повёл к большому камню, венчающему ожерелье из ослепительно сияющих под луной валунов.

Митрофан щедро плеснул из чаши на камень. Кровь тяжело ударила о поверхность, растеклась ручейками и заструилась вниз, на траву. Несколько капель упали на Астру, и она вздрогнула.

Женщина опустилась спиной на окровавленную поверхность огромного валуна, раскинула руки и прикрыла глаза. Астра уставилась на распростёртое на камне тощее тело. Она сидела так близко, что видела каждый волосок на бледной коже, видела, как судорожно поднимает дыхание выступающие рёбра. Зрелище было совсем не аппетитное. Ещё недавно она видела картинку гораздо романтичнее. Астра подумала, что этот магистр, которого назвали Евстахием, совсем старик. Бедняга, нелегко ему придётся.

Люди вокруг опять затянули что-то скороговоркой, разводя руками и поднимая широкие рукава атласных мантий. Дым от маленьких чаш заполнил круглый пятачок поляны, смазывая очертания предметов и щипая горло. Высший магистр Евстахий наклонился над камнем, опёрся руками по обе стороны от лежащей женщины. Та не двигалась, глубоко дыша, её пальцы, бледные, без признаков маникюра, сжались на шершавом камне рядом с лицом Астры.

— Как я вовремя! — сказал кто-то, и пение прервалось. Переступив каменный круг, на поляну вышел человек в кожаном костюме мотоциклиста и с чёрным шлемом в руке. Человек нагнулся и положил шлем на траву. Блеснуло зеркальное забрало.

Человек повернул узкое, прорезанное глубокими складками лицо к стоящим у валунов людям в балахонах. На щеках и лбу у него темнели длинные, слегка подсохшие царапины, словно его ободрал разъярённый кот. Люди застыли, прерванные на полуслове, и теперь напоминали изваяния в нелепых одеждах. Медленно поднимался белый дымок над расставленными по плоским камням чашами. Потрескивала под язычками пламени сушёная трава.