Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 17)
Остановимся на последнем. Если все это компиляция, ловкое сочинение — то чье? Подозрение, конечно, прежде всего падает на Кавкасидзева: князь сам признается, что под руками у него Катифор и другие книги. Знание эпохи, хороший слог — все это позволило бы ему конструировать нужные документы. Семевский писал, что не видит мотивов для литературной подделки. Но, во-первых, столичные журналы неплохо платили за публикацию, а во-вторых, такое желание, как сочинить документ в духе какой-либо эпохи, выдать свое сегодняшнее за чужое прошедшее, часто не поддается достаточно рациональному объяснению. Ограничимся выводом, что Кавкасидзев мог это сделать — и мог, следовательно, сочинить также и письмо Румянцева к Титову. Если бы это подтвердилось, пришлось бы признать, что он был весьма способным и дерзким мастером подделки: ведь сам в письме к Краевскому пишет о своем знакомстве с Катифором и т. п. А ведь у многих крупных русских знатоков в те годы были в руках Катифор и Голиков; и незадолго перед тем, в 1829 году, было переиздано «Розыскное дело» об Алексее, где еще раз перепечатывались основные документы... Но, несмотря на это, князь сумел напечатать и свои.
В России в ту пору уже знали отменных мастеров фальшивки — Бардина, Сулакадзева и др. Правда, они специализировались на подделках под куда более древние рукописи.
И все же князь или другой «автор» не очень-то рисковал: если бы его публично начали разоблачать (а этого, заметим, не произошло), он всегда мог бы сослаться, что у него-де был список именно таких документов: он за старых переписчиков не отвечает и откуда такие документы попали в архив Румянцевых — ведать не ведает.
В общем, улики против князя серьезные, и это пока главная версия, объясняющая всю историю. Но все же не будем торопиться... Не «выплескивается ли с водой и ребенок»?.. Нет ли в этом странном компилятивном собрании хоть крупицы истинных петровских тайн?
Если не князь все это сочинил, то главным подозреваемым лицом становится Андрей Гри... будто бы работавший на Румянцева. Он (или кто-то перед ним) мог составить для фельдмаршала экстракт из писаревского перевода книги Катифора. Это имело бы смысл делать, пока та книга еще не вышла, но была в списках, т. е. между 1743 и 1772 годами (ведь сам переводчик Писарев признавался в предисловии к изданию 1772 года, что прежде с его рукописи сняли немало списков). Андрей Гри... как видно из его письма, помнил и знал самого Александра Румянцева, умершего в 1749 году (именует того своим «высоким благотворцем», «незабвенным и достохвальным, в бозе почившим родителем вашего сиятельства»), так что тут противоречия нет.
Но зачем же даже в середине XVIII века украшать и придумывать целые письма?
Заметим, что в ту пору на это смотрели еще иначе, чем в наше время и во времена князя Кавкасидзева. История еще не полностью отделилась от литературы. Принцип строгой научности еще не вытеснил окончательно наивного своеволия древних летописцев, вводивших в чужие тексты различные вставки и вовсе не подозревавших, что это — «нельзя»...
Приведем недавно опубликованное интересное рассуждение на эту тему современных специалистов. В статье под названием «Историк — писатель или издатель источников?» И. Добрушкин и Я. Лурье обсуждали сложный дискуссионный вопрос об «Истории российской» В. Н. Татищева (1686—1750), где имеются спорные и сомнительные места, иногда рассматриваемые как фальсификация.
«Даже если мы придем к выводу, — пишут авторы, — что те или иные известия не заимствованы Татищевым из древних памятников, а принадлежат ему самому, это вовсе не будет равносильно обвинению историка в «недобросовестности» или «нечестности» и уж тем более никак не поставит под сомнение ценность “Истории российской”»[140].
Если Андрей Гри... действительно скомпилировал и украсил из лучших побуждений, для фельдмаршала Румянцева, отрывки из писаревского перевода Катифора — если он это сделал, то уж придумать самому «письмо руки Александра Румянцева» к Ивану Дмитриевичу, разумеется, никак не мог. Значит, если составителем-компилятором документов был Андрей Гри... тогда очень вероятно, что письмо № 1 (к Ивану Дмитриевичу) подлинное.
А письмо № 2 об убийстве царевича Алексея?
Если рассуждать очень строго, то реальность письма № 1 еще не доказывает подлинности письма № 2, его тоже могли подделать, руководствуясь именно первым документом... Но тут мы уж заходим слишком далеко: фактов нет, всяческие умозрительные построения слишком легки, а история наша не закончена.
Прямо или косвенно к запутанной истории письма Александра Румянцева причастны многие исторические деятели двух веков. Споры вокруг дела Алексея в 1858—1860 годах были одной из самых современных тем.
Через несколько месяцев после выхода «Полярной звезды» с подлинным или мнимым письмом Румянцева к Титову Герцен уже воспользовался им для своей пропаганды. «Подумайте, — писал он в «Колоколе», — как росла русская мысль, чем убаюкивалась, что помнила, что видела [...]. Она складывалась в виду Алексеевского равелина, возле которого пировал со своими клевретами пьяный отец через
Какое воспитание!
Но оно не оканчивается этим...» (
Глава IV. «Столетье безумно и мудро»
Кто может - грабит, кто не может — крадет...
Души унывают, сердца развращаются, образ мыслей становится
низок и презрителен...
Счастие и добродетель и вольность пожрал омут ярый,
Зри, восплывают еще страшны обломки в струе.
Нет, ты не будешь забвенно, столетье безумно и мудро...
В начале 1858 года уже ясно видно сплетение современной и исторической темы в Вольных герценовских изданиях. Герцен и Огарев стремились представить злободневное и в связи с предшествующим историческим развитием: 1830—1840-е годы, декабристские и пушкинские десятилетия, XVIII век.
Как известно, приближение апогея общественной борьбы 1860-х годов не только не ослабило битвы за прошлое, но, наоборот, число исторических публикаций в Вольных изданиях увеличилось, особенно к 1861 году: с 1858 до конца 1861 г. Герцен и Огарев напечатали 269 материалов, относящихся к периоду до 1855 года, — документы, мемуары, статьи, запрещенные стихотворения, публицистические сочинения XVIII—XIX веков. Такое изобилие публикаций отражало несомненную общественную потребность в подобных документах, хорошо понятую в Лондоне. Кроме того, конечно, играла роль активизация русского общества, расширение круга тайных корреспондентов Вольной русской типографии. Сейчас известно, что главными «поставщиками» исторических материалов были деятели круга «Библиографических записок» и некоторые другие историки-публицисты: М. И. Семевский, П. И. Бартенев, Е. И. Якушкин, А. Н. Афанасьев, П. А. Ефремов, В. И. Касаткин и др. Публикации Вольной русской печати являются в немалой степени памятником их смелой, благородной деятельности.
Для новых документов-корреспонденций Герцен и Огарев время от времени предпринимали новые издания, такие, как «Исторические сборники Вольной русской типографии», «Записки декабристов», а также отдельные непериодические выпуски исторических материалов, особенно по XVIII веку.
«Потаенный XVIII век» был для конца 1850-х годов одним из актуальных и распространенных сюжетов как в вольных, так и в подцензурных изданиях. По числу публикаций и статей он первоначально опережал или по крайней мере шел наравне с новыми материалами о XIX столетии. Это понятно: более горячие, почти современные темы — о декабристах и Пушкине, например, — значительно труднее проходили в легальной печати; к тому же многие свидетели событий были живы, многие мемуары только еще создавались. Соотношение изменится лишь через несколько лет, когда в 1861—1863 годах в Вольных изданиях станут явно преобладать документы XIX столетия. С середины 1860-х годов значительно вырастет число таких материалов и в подцензурной печати (появится журнал «Русский архив», несколько позже «Русская старина» и др.).
Между тем в 1850-х годах в легальной литературе и публицистике выделялись новые, существенные публикации о политической истории конца XVIII века. «Современник», «Русское слово», «Библиографические записки» и другие журналы печатали статьи и документы о Н. И. Новикове, Д. И. Фонвизине, М. М. Щербатове, Е. Р. Дашковой, наконец, о восстании Пугачева и первом русском революционере А. Н. Радищеве. Один из главных издателей «Библиографических записок» — А. Н. Афанасьев выпускает книгу «Русские сатирические журналы 1769—1774 годов» (цензурное разрешение 16 октября 1858 года), что вызвало известную статью Н. А. Добролюбова «Русская сатира в век Екатерины» (напечатана в октябрьской книжке «Современника» за 1859 год).
Не стремясь подробно осветить все оттенки общественно-политических мнений о наследстве XVIII века, отметим только их широчайший спектр — от охранительной позиции Устрялова до революционно-демократического подхода «Современника». Обратим внимание также на разнообразие сюжетов — от публикаций документов, вышедших из-под пера самодержцев и их верных адептов, через различные направления просветительства, оппозиции — к революционной платформе Радищева.