Натан Эйдельман – «Быть может за хребтом Кавказа» (страница 64)
«В мрачное лето 1869-го года, — пишет о Толстом Б. М. Эйхенбаум, — он доходил почти до сумасшествия, до признаков психического расстройства.
Осенью 1871-го С. А. Толстая пишет своей сестре: „Левочка постоянно говорит, что все кончено для него, скоро умирать, ничто не радует, нечего больше ждать от жизни“.
Прошло десять лет со времени первого отречения Толстого от литературы. Тогда он совершил сложный обходный путь — через школу, семью и хозяйство, после чего уже полузабытый автор „Детства“ и военных рассказов явился перед читателем с „Войной и миром“. Новое отречение приводит его на старый обходной путь…» (см. [Эйхенбаум, с. 32–33]).
Действие романа «Война и мир» остановлено на 1820-м годе — за пять лет до восстания.
В свое время автор данной книги высказал предположение, что роман не был продолжен, в частности потому, что сам Толстой еще не выбрал ясного пути (Звезда. 1978, № 8, с. 100–101).
До 14 декабря в романе пять лет; до толстовского отхода и ухода — поболее. Спор с самим собой еще не решен, только начат во второй раз. Поэтому отправить Пьера Безухова на площадь и каторгу новыми главами «Войны и мира» значило бы обогнать самого себя.
Еще рано Льву Николаевичу отходить и уходить. Нельзя и продолжать «Войну и мир».
В конце же 1870-х годов час настал. Толстой свой путь
Только герои, идеи — совсем другие, чем 10–20 лет назад…
Тут-то вновь является образ «милого Саши».
«Любезнейший Петр Иванович, как зовут и как адрес детей и наследников Ивана Сергеевича князя Одоевского? Я буду дома до 2-х часов, но ответ напишите мне, пожалуйста» [Толстой, т. 62, с. 416].
О том же спрошена и тетка Александра Андреевна Толстая, фрейлина, знакомая со многими важными и осведомленными лицами.
Зачем вдруг узнавать «о потомках Ивана Сергеевича», отца
Для того, чтобы узнать как можно больше о декабристе.
У Одоевского-отца от второго брака было трое дочерей; Софья Ивановна, по мужу Маслова, дожила до 1909 г.! Толстой надеялся на фамильные документы, предания, но получил только родословные справки: сестры никогда не видели старшего брата!
Кое-что вспомнила только троюродная сестра декабриста Анастасия Перфильева, сообщившая Толстому (через свою дочь), что Саша Одоевский был «высокого росту, худощав, с прекрасными большими голубыми глазами и каштановыми волосами. Больше maman ничего не помнит, потому что ей было 12 лет, когда она его видела» [Толстой, т. 17, с. 493–494].
Тетка писателя подступалась с вопросами и к важным придворным персонам — министру Адлербергу, бывшему столичному генерал-губернатору Суворову, которые знали Одоевского в юности, вместе с ним служили: «Старик Адлерберг, к сожалению, жестко осторожен, сын его точно так же. Остается Суворов, который, конечно, не обладает этой неприятной добродетелью, но, помимо того, что в те времена он был мальчишкой, он так глух, что я не могу расспрашивать его о таком щекотливом вопросе на вечерах у государя, где мы с ним встречаемся» [там же, с. 484].
Бедный Александр Одоевский: почти уж 40 лет прошло, как он сгорел от болезни, а министр Адлерберг (и сын, тоже министр) опасаются
Толстой недоволен, но все же кое-что узнает о декабристе: есть лермонтовское «Памяти Одоевского»; огаревские «Кавказские воды»; крохи воспоминаний старых товарищей по Кавказу и других современников «милого Саши» — он очень нужен Льву Николаевичу для нового романа…
В планах, черновых набросках конца 1870-х годов является Одоевский, не настоящий, а толстовский — перед восстанием 14 декабря: барственная нега, смутное понятие о жизни народа, о собственных мужиках, которых меж тем управляющий гонит в Сибирь по ложному, подлому обвинению. Затем — Сенатская площадь, каторга. В Сибири — встреча бывшего барина со своими крестьянами, отбывающими тяжкую ссылку: происходит нравственное перерождение героя, в нем просыпается интерес к религии («христианский мистицизм») — к «царству божьему внутри нас».
С историческим Одоевским и его крестьянами ничего похожего как будто не было (а впрочем, можно ли полностью ручаться? У Толстого были все же информаторы, которые могли сообщить немало правдивых историй, похожих на самую невероятную выдумку, историй, не попавших ни в какие документы). Было или не было что-либо подобное с реальным Сашей Одоевским, не так уж важно — могло быть! Схвачен общий дух этого доброго, мягкого человека, заплатившего здоровьем и жизнью за нравственное перерождение.
Толстой не окончил и второй редакции романа «Декабристы», романа «про Одоевского». Причины были многосложны, одна из них — недостаток живого материала, закрытые архивы, куда писателя не допускали. Однако об этом сейчас говорить не будем… Запомним только, что и Толстого, отделенного двумя эпохами от «своего героя», не миновало Сашино обаяние; уж очень хорош, как видно, был «солдат из государственных преступников» Александр Одоевский.
И кто измерит, сколько осталось в пере и чернильнице Льва Николаевича
Незадолго до того, как Лев Толстой в Ясной Поляне думал о
Нет уже на свете Герцена, жизнь прожита, хорошо ли, худо — потомство рассудит.
Позади у Огарева — детство, Воробьевы горы, ссылка, Кавказ и Одоевский, неудачная женитьба, московские салоны, путешествия, эмиграция, Вольная печать — новый спад общественного возбуждения в России — годы бедности и болезней.
Но вдруг в одном из последних стихотворных прощаний является давняя, как видно незабываемая тень — снова тот же Одоевский, что 40 лет назад, на Водах.
Откуда? Зачем?
Слушая Героическую симфонию Бетховена, Огарев по внешне странной, но внутренне понятной логике вспоминает истинного,
Под заглавием стихотворения «Героическая симфония» делается надпись:
Люди разных миров: Огарев из приближающихся 1880-х, Одоевский, не доживший до 1840-го. Стихи «Героическая симфония» похожи на ту клятву, что произносилась некогда с Герценом на Воробьевых горах.
Клятва в чем? Бороться, не сдаваться?
Да, да — но притом не ожесточиться, не зачерстветь в борьбе; остаться хорошим, свободным человеком.
Иначе — не стоит, да и нельзя бороться!
Последняя благодарность революционера, материалиста — странному, мягкому, религиозному, усталому Одоевскому.
Сходят в могилу последние люди, помнившие «милого Сашу», испытавшие непосредственное, незабвенное его обаяние.
Меж тем начинается время публичных признаний. В 1883 г. престарелый Розен успевает выполнить свой полувековой долг перед милым другом — выпустить в России первое собрание его стихов.
1900-й — «одоевский» эпиграф «Из искры возгорится пламя» в «Искре».
В 1910-м «Наш ответ» Пушкину впервые напечатан в России без всяких купюр:
В 1934-м — первое (и, разумеется, отнюдь не последнее) советское полное издание сочинений Александра Ивановича.
Посмертная слава, признание, издания, переиздания, рассказы, стихи, записки о нем лучших людей. Посмертная слава — революционная и литературная…
Но жаль, если при том затухнет, забудется одоевская