Натан Эйдельман – «Быть может за хребтом Кавказа» (страница 51)
23 мая 1836 г. генерал-губернатор Броневский пишет в Петербург объяснение, которое высшая власть может истолковать и в пользу и против Одоевского: «Цейдлер очень короток, по давнему ли знакомству или по чему другому, с отцом государственного преступника Одоевского, отставным генерал-майором князем Одоевским, жительствующим близ губернского города Владимира. Это замечается из писем Одоевского, переходящих через мой досмотр, из коих видно, что действительный статский советник Цейдлер, проезжая прошлой зимой из Иркутска через город Владимир, имел свидание с князем Одоевским». Броневский знает, что в гостях у Одоевского-отца был также Протопопов, бывший директор Тельминской казенной суконной фабрики, на которой одно время содержался Одоевский-сын:
«Отец […] в изъявлении благодарности за покровительство его сыну, к коему он в переписке своей оказывает всегда чрезвычайную нежность, чествовал Протопопова „на славу“ — так выражается князь в письме от апреля месяца к сыну». Далее Броневский пишет дипломатично: «Если Протопопов отважился взять и передать князю Одоевскому письма от сына, в противность запрещения, то это еще ни к чему не ведет; ибо отец не позволит любимому сыну, которого в продолжение десятилетнего заточения он беспрестанно осыпал упреками за ужасное падение, сокрушившее старца, имевшего в нем единственную подпору; да и преступник Одоевский, по примечаниям моим, преисполнен раскаяния, негодования на самого себя; спокойствие и веселый нрав его выражают ясно, что голова его не отягощена черными думами. Но если надворный советник Протопопов имел дерзновение развозить письма к другим лицам от сосланных в Сибирь государственных преступников, то необходимо обратить на него внимание» [ЦГВИА, ф. 1, оп. 1, т. 4, № 10866, л. 4–5].
Документ любопытен во многих отношениях: он показывает, сколь велико было влияние Одоевского в иркутских «верхах», позволяет представить характер переписки отца с сыном; наконец, даже сквозь секретные канцелярские формы проступают живые, веселые черты Александра Одоевского.
В результате этой переписки Цейдлера и Клея «сослали» из Сибири в европейскую часть России. Одоевского же — по удивительному совпадению именно в тот день, 23 мая 1836 г., когда Броневский рапортовал из Иркутска, — в Петербурге решают перевести в давно желанный Ишим.
Возможно, в столице также хотели изолировать «государственного преступника» от уже привычного, дружественного окружения; однако решающая причина подобной милости объяснена в письме Одоевского-отца В. Ф. Одоевскому от 16 декабря 1836 г.: «Я прошу сообщить новость об этом дозволении Лизе Паскевич, так как именно ее муж приблизил ко мне Вашего кузена» [ПБ, ф. 539, оп. 2, № 827, л. 14, франц. яз].
Елизавета Паскевич — двоюродная сестра Одоевского и Грибоедова; не прошло и восьми лет с того дня, как Грибоедов писал ее мужу: «Главное… Помогите, выручите несчастного Александра Одоевского. Вспомните, на какую высокую степень поставил вас Господь Бог» (записку Паскевича, переданную царю в мае 1836 г., см. [Одоевский. Кубасов, с. 90]).
20 июля 1836 г. «государственный преступник» Александр Одоевский навсегда покидает Восточную Сибирь и в сопровождении урядника Федора Южакова отправляется в распоряжение западносибирского генерал-губернатора; на всякий случай тому сообщаются и приметы нового поднадзорного: «Рост 2 аршина 8 вершков, лицом бел, волосы на голове темно-русые, глаза карие, нос продолговат… Греко-российской веры; мастерства не знает, холост» [ГАИО, ф. 24, оп. 3, к. 9, № 206, л. 13, 9].
Сибирские концы далеки, путь от Иркутска до Ишима занимает почти месяц: 16 августа Александр Одоевский доставлен на место.
29 июля 1836 г. генерал Одоевский посылает радостное известие в Петербург Владимиру Одоевскому: «Верно Вы знаете […], что Саша мой подвинут ко мне — он будет в Ишиме, тут, где я стоял с полком моего имени назад тому 36 лет. По первому снегу поеду с нетерпением, я надеюсь его там видеть непременно. Не правда ли, что странно будет его там именно мне его видеть, обнять и прижать его к сердцу после 10-летней убийственной отлучки? […] Вы вообразить себе можете радость мою, получа сие известие приятное от друга единого моего, которая по письму моему к князю просила и хлопотала за меня и Сашу»; речь, понятно, идет о кузине Е. А. Паскевич.
Далее следуют строки, с которых, как мы сейчас понимаем, уже начинается следующее географическое перемещение Александра Одоевского: «Саша мой Вам кланяется, с последним его письмом, от апреля 30, прислал он прелестную мне Елегию, покажите ее князю Петру Вяземскому, скажите мне и Ваше мнение, прошу Вас — вот с нее копия, в которой, может, и есть ошибки, что прошу поправить; ибо тороплюсь не упустить почту — и читать ее мне некогда» [ПБ, ф. 539, оп. 2, № 827, л. 11–12].
Элегию Одоевского мы знаем, стихи горькие и покаянные:
Вполне вероятно, что Элегию передали наследнику во время его путешествия в Западную Сибирь (см. [Одоевский. Кубасов, с. 92]); есть легенда, что царь и Бенкендорф были растроганы. Так или иначе — стихи создавали возможности для новых «интриг»… И. С. Одоевский в ряде писем интересуется откликом, который строфы сына вызвали в Петербурге; 16 декабря 1836 г. благодарит В. Ф. Одоевского за «прекрасное письмо» от 16 октября: «Вы доказали свой интерес и участие в положении Вашего бедного кузена»; особую благодарность И. С. Одоевский выражает «доброму и милому князю Вяземскому, который всегда выказывал мне столько дружбы…» Одоевский-отец надеется на счастливые последствия от присылки таких стихов; он только что потерял четырехлетнего ребенка от второго брака и пишет В. Ф. Одоевскому: «Как Вы счастливы, добрый друг, не имея детей, Вы не испытали горя, подобного моему: не считая старшего, я потерял в жизни шесть детей»; и тем больше радости и надежды на встречу в Ишиме с Александром: «Теперь он приблизился с шести до двух тысяч верст» [ПБ, ф. 539, оп. 2, № 827, л. 13–14, франц. яз.]. Через две недели, 30 декабря 1836 г., И. С. Одоевский снова пишет Владимиру Федоровичу: «Прошу сказать почтенному и столь благотворительному князю Петру Андреевичу Вяземскому, что вышеписанное письмо с Елегией послано так, как он научил меня, через брата княгини Вашей — попросите его, чтоб он умолил Ивана Павловича найти такую минуту, удобную, чтоб мне в просьбе моей не отказали»; при этом генерал просит сообщить при случае «мнение Ваших поэтов относительно Елегии Александра» [там же, л. 15–16].
Как видим, Вяземский и Владимир Одоевский учат отца, как ему действовать, показывают письма каким-то важным, влиятельным лицам (может быть, Иван Павлович — описка, вместо: Иван Федорович, т. е. Паскевич).
Меж тем — это последние месяцы жизни Пушкина; Вяземский и В. Ф. Одоевский в ту пору ближайшие его сотрудники и друзья, в Элегии же Одоевского удивительная перекличка с пушкинским «Арионом»: Пушкин тоже повествует о «челне», который опрокинут «вихрем», поэт чудом уцелел; но «погиб и кормщик, и пловец». Одоевский же как бы ведет рассказ от имени погибшего:
Мы отнюдь не настаиваем, что Пушкин познакомился с Элегией, хотя это очень возможно. Только подчеркиваем, что накануне гибели величайшего поэта именно в его кругу делались попытки спасения первого поэта каторги; попытки, фатально приближавшие его гибель.
Отец мечтал, конечно, не о Кавказе: 6 января 1837 г. ходатайствовал о перемещении сына во Владимирскую губернию, родовое имение. Однако
Вскоре из Петербурга и Владимира в Ишим передали, что пора подавать
18 мая 1837 г. Одоевский пишет на имя Бенкендорфа в своем обычном духе: «Сиятельнейший граф! Я осмелюсь обратиться к высокому предстательству вашего сиятельства. Всемилостивейший государь даровал мне десятилетие не тяжких, заслуженных мною наказаний, но здравых размышлений, закаливших меня в беспредельной преданности его императорскому величеству. Теперь после стольких лет одинокой, мысленной жизни могу ли я сам постигнуть безумие, минутно навеянное на мою тогда неопытную и слишком юную душу? Нет, я желал бы отмыть всею моею кровью пятно преступления, лежащее на моем имени. Умоляю вас, сиятельнейший граф, испросить высочайшую милость — испросить мне место в рядах Кавказского корпуса. […] Еще раз убедительнейше умоляю вас, сиятельнейший граф! Государь после стольких милостей и при вашем за меня всевеликодушном предстательстве не откажет мне в счастии положить жизнь за него под сенью его победоносных знамен» [Одоевский. Кубасов, с. 330–331].