Натан Эйдельман – «Быть может за хребтом Кавказа» (страница 22)
Пушкина
Уверенно можем говорить также и о нескольких попытках «причастить» Ермолова. Всезнающий московский почт-директор Александр Булгаков восклицал в письме к брату: «Только в городе и разговору, что об Ермолове… Всякий спрашивает, что с Ермоловым будет? Как не попал ни в Совет, ни в другие назначения, как не смягчено удаление его и пр.? Может быть, и было ему предложено, но по нраву своему все отказал, предпочитая отставку» [РА, 1901, № 9, с. 27].
Если б у Николая вышло, унизившийся, прирученный генерал мог бы снова получить войско, управление…
Не вышло.
Что же касается Грибоедова, то его разрыв с Ермоловым, обида старого генерала, сближение с Паскевичем для царя и Бенкендорфа — признаки настоящей лояльности,
Но как мало времени впереди…
Пока же автор «Горя от ума» сам себе инструкции пишет — и сам выполняет. Незаменим.
Центральный государственный архив Грузинской ССР, фонд 2, дело № 2211, напечатано в VII томе «Актов…» под № 607. Сразу скажем, на этот раз почерк Грибоедова абсолютно исключается — рука писарская…
«Вашему превосходительству небезызвестно, что статский советник Грибоедов назначен министром при тегеранском дворе, и я имею сведения, что он в непродолжительном времени приедет в Тифлис. Зная, сколь большое влияние наружные оказательства имеют на здешний народ, и в особенности на персиян, я прошу Вас при приезде г. Грибоедова оказать ему все почести, настоящему назначению его приличные, тем более что молва о них, конечно, дойдет и до сведения министерства персидского; поелику же есть высочайшая воля, чтобы г. Грибоедов прежде его отъезда виделся со мною, то я прошу Ваше превосходительство для проезда его до места моего пребывания приказать снабдить его самым безопасным конвоем и во время пути оказывать ему возможные пособия. 6 июня 1828 года».
Ровно год прошел после той переписки из Джелал-оглу, которая определила новую судьбу Грибоедова.
За этот год был заключен мир, по которому Эриванское и Нахичеванское ханства, т. е. значительная часть Армении, отошли к России. Персия обязалась уплатить 10 куруров (каждый курур — два миллиона рублей серебром).
За этот год Грибоедов шестой раз съездил с Кавказа на Север — 2670 верст, 107 станций, — его награждали, Петропавловская крепость 101 раз салютовала успешному окончанию войны, Грибоедова назначают полномочным министром в Персию, причем из надворного советника (VII класс) сразу делают статским (V класс).
Мало того, посол сам пишет себе инструкцию от имени министра иностранных дел, ибо некому подобную инструкцию написать (лишь позже начальник Азиатского департамента Родофиникин сделает к ней некоторые добавления). Инструкция предусматривала множество вопросов, показывала тончайшие, глубокие познания автора и, между прочим, предупреждала (это важно для нашего повествования) против Ост-Индской компании. Цель этой могучей ассоциации — «повсеместно давать чувствовать восточным державам присутствие силы и казны ее».
Человек, принимающий важнейшую должность и пишущий сам себе инструкцию уже не от имени Паскевича, как бывало прежде, но от министра, государя, — в этом ощущается нечто «самодержавное»…
В Петербурге поэт задумал и другие дела в том же духе, прежде всего
При отъезде же из столицы старому коллеге, а ныне подчиненному чиновнику Амбургеру написано следующее: «Император Николай обладает энергией, какой не имели его предшественники, и приятно быть министром государя, который умеет заставить уважать достоинство своих посланников. Кстати, устройте так, мой друг, чтобы всюду меня принимали наиболее приличествующим мне образом. Мой чин невелик, но моему месту соответствует ранг тайного советника, фактически превосходительства. И потому по сю сторону Кавказа везде меня принимать, как мне подобает: полицейские власти, исправники, окружные начальники, и на каждой станции чтобы выставлялся для меня многочисленный кавалерийский эскорт. У меня есть почетный караул, наравне с Сипягиным; так было и в лагере Паскевича; так как здесь всяк равен, то мне пишут не иначе, как министру, и нет у меня начальства, кроме императора и вице-канцлера… Вы знаете, что на Востоке внешность делает все» [Гр., т. III, с. 357].
Отсюда видно, что план встречи полномочного министра, едущего в Персию, Грибоедов откровенно продиктовал из Петербурга (возможно, отправил «инструктивное письмо» не только Амбургеру, но и Паскевичу, чтоб встретили получше).
Ермоловские уроки: «Я многих, по необходимости, придерживался азиятских обычаев…»
Уроки ермоловские, власть почти ермоловская («почетный караул, наравне с Сипягиным», а Сипягин — тифлисский военный генерал-губернатор).
Статский советник, посланник, еще не приехал, только выехал в седьмой раз, а уже пошла писать тифлисская губерния… Паскевич приказал военному генерал-губернатору, тот — гражданскому губернатору, гражданский — исправникам, приставам «встретить г. Министра приличным образом и сопровождать его при безопасном конвое чрез горы… Уездным исправникам встречать его на границе своего уезда и сопровождать до границы другого… В Тифлисе полицеймейстер города должен встретить его у заставы и сопровождать к намеченной ему в доме господина главнокомандующего Грузией квартире».
Подобные приказы разосланы по всем направлениям, даже на Каспийское побережье, «ежели господин статский советник Грибоедов из Санктпетербурга отправится в Астрахань, а оттуда морем в Баку…»; но вот управляющий горскими народами майор Чиляев (между прочим, добрый приятель декабристов, Грибоедова, Пушкина) извещает, что «2-го числа сего июля прибыл в Дарьял г. статский советник Грибоедов, высочайше назначенный министром при Тегеранском дворе», и все должностные лица от хребта до Тифлиса приступают к выполнению приказа о торжественной встрече (см. [ЦГИАГ, ф. 2, оп. 1, № 3783]. Дело — на 16 листах — «об оказании статскому советнику Грибоедову приличных почестей»).
Автор великой пьесы сам себе пишет «мизансцены»-инструкции и устраивает церемониал. В чине статского выполняет функции тайного, а скоро, верно, и станет тайным,
Но близкие люди, согласно и независимо друг от друга, вспоминали потом, что Грибоедов имел дурные предчувствия. Пушкин запомнил его печальным: «Вы еще не знаете этих людей: вы увидите, что дело дойдет до ножей». Другим собеседникам полномочный министр жаловался, что его отправляют в «политическую ссылку». В одном из последних писем, уже из Персии, писал близкому другу П. Н. Ахвердовой: «Нет, я не гожусь для службы! Мое назначение вышло неудачным. Я не уверен, что выпутаюсь изо всех дел, которые на мне лежат; многие другие исполнили бы их в сто тысяч раз лучше» ([Гр., т. III, о. 231], подл. на франц. яз.).
Поговаривали и о том, будто Грибоедова угнетало его «творческое бесплодие», что, если бы в словесности дела шли в ту пору столь же удачно, как в политике, все сложилось бы иначе.
«И вот перед ним встала совесть, и он начал разговаривать со своей совестью, как с человеком. […]
— Не нужно было тягаться с Нессельродом, торговаться с Аббасом-Мирзой, это не твое дело. […]
— Но ведь у меня в словесности большой неуспех, — сказал неохотно Грибоедов, — все-таки Восток…» [Тынянов I, с. 388].
Одна пьеса, гениальная. Литература знает авторов одного сочинения, вернее — одного великого сочинения, которое неизмеримо возвышается над остальными, тоже талантливыми…
Сервантес написал много, но он автор «Дон-Кихота» (впрочем, можно говорить о двух книгах, ибо между первым и вторым томом «Дон-Кихота» прошло десять лет). Франсуа Рабле — автор «Гаргантюа и Пантагрюэля». Шарль де Костер — «Легенды об Уленшпигеле», Грибоедов — «Горя от ума».
Жизнь многих творцов одной книги резко разделяется на период
«Писать… я хочу писать», «предаться любимым моим занятиям» — желание 1828 г. Близкие люди знали, что он