Натан Эйдельман – «Быть может за хребтом Кавказа» (страница 19)

Мемуарист объясняет «неимоверную перемену» влиянием «беса честолюбия», будто бы вселившегося в Грибоедова. Более того, Денис Давыдов сообщает, что Грибоедов в Москве позже сказал С. Н. Бегичеву: «Я вечный злодей Ермолову». Давыдов уточняет, что эти слова слышал «от зятя моего Дмитрия Никитича Бегичева», брата ближайшего грибоедовского друга [Гр. Восп., с. 153–154].

Что же сотворено «злодейского»?

Вчерашние приятели единодушно отвечают: Грибоедов писал за безграмотного Паскевича…

Вот «точка обиды»! Отныне всякое слово, вышедшее из канцелярии Паскевича, будет приписано Грибоедову, и порою несправедливо (так, Давыдов решительно ошибался, сообщая о сближении Грибоедова с авантюристом Каргановым; они терпеть друг друга не могли).

Как известно, Грибоедов пытался объясниться с Ермоловым, посетил его год спустя в Москве; и после очень сожалел о своем визите: «Этого я себе простить не могу. Что мог подумать Ермолов? Точно я похвастать хотел… а я, ей-богу, заехал к нему по старой памяти» (рассказ Грибоедова актеру П. А. Каратыгину [PC, 1874, № 6, с. 294]).

Опираясь на эти сведения, Тынянов в своем романе воссоздает встречу Ермолова с Грибоедовым в Москве:

«Он ведь грамоте-то, Пашкевич, тихо знает. Говорят, милый-любезный Грибоедов, ты ему правишь стиль?

Лобовая атака. Грибоедов выпрямился.

— Алексей Петрович, — сказал он медленно, — не уважая людей, негодуя на их притворство и суетность, черт ли мне в их мнении? И все-таки, если вы мне скажете, кто говорит, я, хоть дурачеств не уважаю, буду с тем драться» [Тынянов I, с. 22].

Наш круг совсем замкнулся. Документ из грузинского архива действительно написан для Паскевича рукою Грибоедова через две недели после отставки Ермолова, но еще за две недели до его отъезда из Тифлиса: «Я нашел, что его здесь мало поощряли к ревностному продолжению службы…»

Друг же Грибоедова П. А. Вяземский написал из Петербурга: «О Ермолове, разумеется, говорят не иначе, как с жалостью, а самые смелые с каким-то удивлением. Впрочем, кажется, он в самом деле в соображениях и планах своих был не прав. У провидения свои расчеты: торжество посредственности и уничижение ума входят иногда в итог его действий. Кланяемся и молчим…» [Гр. Восп., с. 90].

Мы не хотим оправданий и обвинений: речь идет о выдающихся людях в сложнейших обстоятельствах.

Мысль о том, что гениальному автору «Горя от ума» все дозволено и все прощается, не кажется заслуживающей внимания. Как и мысль, что ничего не прощается и никаких снисхождений… Да, в истории с Ермоловым Грибоедов несет нравственные потери и сам это понимает. Но через эти потери, он уверен, лежит путь к искуплению, к тому добру, которое растворит совершаемый грех…

Как не вспомнить тут Пушкина: «Толпа […] в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении: он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал, и мерзок — не так, как вы — иначе» [П., XIII, с. 244].

Глава 2

Могучие обстоятельства

Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни…

 За архивными окнами расцветала весна 1985 г., на архивном столе — все еще бумаги прапрадедов.

«Отыскивается часовой мастер Швейцер, бежавший из Тегерана и похитивший у шаха несколько пар часов».

«Дело о восхождении академика Паррота в сопровождении диакона Хачатура Абовяна на гору Арарат» — завистники распускают слух, будто это обман и что вершина, «на высоте 15 158 футов над уровнем моря находящаяся», не достигнута. Паррот дает «честное слово ученого» — «кому же охота лично в этом удостовериться, тому советую самому взойти на вершину, на левом краю которой поставили мы малый крест, который тщетно желал бы он увидеть снизу».

«Дело о запрещении чиновникам государственных учреждений почерка с уклоном справа налево, как трудночитаемого».

«Дело о архимандрите Досифее из рода Пуркиладзе, который был ранен, предводительствуя разбойниками».

В списке прибывших на войну молодых офицеров значится Лев Сергеевич Пушкин — «сделал весь Персидский поход… с одной кожаной подушкой, кутаясь в какую-то старую пеструю шаль, с которой никогда не расставался. Так любил кахетинское вино, что возил на седле почтенных размеров баклажку; признавался, что никогда не пробовал супу, чаю и кофе…» [ИРГ, арх. Вейденбаума].

После сражения при Гяндже армия Аббас-Мирзы отброшена за Аракс. Русские наступают, 8 июля 1827 г. взят Эчмиадзин, 26 — Нахичевань, 1 октября — Эривань (Паскевич вскоре станет графом Эриванским); 14 октября взят Тебриз — Персия просит мира.

Фонд 2, опись 1, № 1977 — все то же дело, где обнаружился почерк Грибоедова «от имени Паскевича»; дело, без сомнения, «участвовало» в персидском походе и по дороге пополнялось бумагами. Вот черновой лист, помеченный 24 мая 1827 г., Джелал-оглу, его сиятельству графу Нессельроде. «Милостивый государь граф Карл Васильевич! Почтеннейшее отношение Вашего сиятельства за № 598 от 3 мая текущего года, в ответ на представление мое о прибавке жалования на время продолжения войны служащим при мне надворному советнику Грибоедову и 9-го класса Шаумбургу, я имел честь получить. Ценя в полной мере лестное внимание Ваше к сим чиновникам по моему о них представлению, я распорядился, согласно с высочайшею волею государя императора, чтобы добавочное жалование производилось им из экстраординарной суммы, в моем ведении состоящей. С совершенным почтением… честь имею пребыть» (далее предполагается подпись Паскевича).

Все ясно; министр иностранных дел благосклонно отнесся к просьбе нового главнокомандующего, Грибоедов и другой чиновник «ободрены», Паскевич благодарит прямо с театра военных действий, из Джелал-оглу, между Тифлисом и Эриванью.

Вслед за тем листом — новый документ, тогда же и оттуда же: Нессельроде извещается «о прибытии сюда господина действительного статского советника Обрескова, назначенного будущим негоциатором при открытии переговоров о мире с персидским двором. Репутация, которую сей чиновник приобрел себе в министерстве иностранных дед, лестный о нем отзыв Вашего сиятельства при первом нашем знакомстве внушили во мне совершенную к нему доверенность. Я не сомневаюсь, что он приведет дела к окончанию со славою для себя и с пользою для государства.

Чрез г. Обрескова я имел счастие получить Его императорского величества рескрипт касательно будущего заключения мира. Он же передал мне проекты договоров с Персиею, мирного и торгового, с дополнительным их пояснением. Принимая их в руководство будущих наших соглашений с персидскими полномоченными, я не упущу уведомить Ваше сиятельство, коль скоро обстоятельства, не всегда предвидимые, и местные соображения потребуют некоторых отмен против наставлений, мне данных, хотя ревностно желаю исполнить их в самом точном смысле.

Я предписал кому следует о производстве высочайше определенного жалования г. Обрескову по 200 червонцев на месяц и назначенным при нем коллежским асессорам Киселеву и Амбургеру по 40 червонцев на месяц из экстраординарной в моем распоряжении суммы, начиная с 4 августа текущего года, на которое число они были удовлетворены жалованием в С. Петербурге. С совершенным почтением и преданностью…» (снова — место для подписи Паскевича, поставленной, конечно, не на черновом, а на беловом тексте).

Оба документа от 24 мая из Джелал-оглу не были в свое время включены в «Акты Кавказской археографической комиссии»: по-видимому, составители решили, что перед ними не слишком важная бюрократическая переписка о штатах, жалованье и т. п. И они были бы правы, старые кавказоведы, если бы не одно обстоятельство, о котором читатель, верно, уж догадался: и благодарность министру за дополнительное жалованье Грибоедову, и следующий документ, без всякого сомнения, писаны рукою Александра Сергеевича Грибоедова [ЦГИАГ, ф. 2, оп. 1, № 1977, л. 4–5].

Что Грибоедов часто писал за Паскевича, уже говорилось. Снова повторим, что быть всем этим документам когда-нибудь в полном собрании грибоедовских сочинений или в приложениях к ним.

Размышляя же над двумя «нашими» текстами, конечно, заметим некоторые обороты, литературно продуманные, умение Грибоедова неожиданно возвысить тон сухого официального документа (Обресков «приведет дела к окончанию со славою для себя и с пользою для государства»). Вместе с тем вежливой иронией звучат смелые строки относительно столичных проектов («принимая их в руководство», «коль скоро обстоятельства… потребуют некоторых отмен против наставлений, мне данных»): нам, мол, здесь, на Кавказе, много виднее, чем вам, в Петербурге! Теперь, зная, кто сочинял эти строки, мы ощущаем, что я генерала Паскевича — это скорее я надворного советника Грибоедова, второе я, ибо кому же, как не Грибоедову, определять влияние «непредвидимых обстоятельств и местных соображений»…

Но это еще не все, что может рассказать грибоедовский черновик. Мирные переговоры с персами как будто ведет высокий чиновник, действительный статский советник Обресков; при нем еще два чиновника — но только не Грибоедов, который состоит при Паскевиче. Действительно, именно Обресков будет главной после Паскевича дипломатической персоной на переговорах и получит после заключения мира высшие награды, чин тайного советника; столь важные особы часто похищают славу своих подчиненных, которые обеспечили всю операцию.