Натан Девер – Искусственные связи (страница 2)

Однако спустя недели, месяцы, годы – по прошествии, как говорится, времени – начнут всплывать другие, более конкретные вопросы, акцентирующие внимание на всем, что в этой истории не вяжется. Почему Жюльен упорно молчал, пока вел трансляцию? Если основным мотивом было выставить свое самоубийство напоказ, разве он по логике вещей не должен был как-то объяснить собравшейся «публике» его причины? Но нет, он ничего не объяснил, не оставил тем, кого взял в свидетели, ни единой подсказки, ни единой зацепки, ни малейшего намека, чтобы хоть что-то понять. Просто молчаливая смерть, полубесстрастный, полувдохновенный прыжок, безразличие будущего покойника к потоку издевок, выражение на лице жертвы уверенной обреченности и невозмутимости – все это походило на какую-то мрачную постановку. С одной стороны, казалось, что он тщательно все обдумал, а с другой – что он действовал по наитию, спонтанно. Так бывает с абстрактными представлениями или с зашифрованными посланиями. Никакой прощальной записки, если только не считать за нее тот снимок экрана, где он называл свой выход из окна «символическим жестом». И в чем тут символ? А главное, почему он так вызывающе смотрит в камеру? Почему лицо такое умиротворенное, без тени уныния, почти счастливое – в тот самый миг, когда он шагает в пустоту?

Мало-помалу правда начнет делать свое дело, пробиваясь первыми, еще нетвердыми догадками. Упорствуя в сомнениях, она отправится собирать клочки гипотез. И на своем пути наткнется – когда по случайности, а когда и благодаря настойчивости – на крохи фактов, вцепится в них как в опорные крючья, и они, возможно, выведут к новым предположениям. Чтобы склеить вместе эти кусочки объяснений, зачатки фрагментов неведомого пазла, в надежде, что они сойдутся краями, нужно запастись терпением. Если усердствовать в этом неблагодарном деле, удастся увидеть, как они все чаще начинают складываться в единое целое, наполненное смыслом. Жизнь Жюльена понемногу даст себя откопать. Она, потонувшая в забвении, поднимется из глубин, куда должна была кануть навечно. Постепенно она всплывет на поверхность, и можно будет восстановить ее почти точь-в-точь такой, какой Жюльен ее прожил. Так, в свой срок, это рядовое происшествие вновь озарится, но собственным светом – светом события.

Глядим мы в телефон, в любой другой экран — Нигде таким, как я, не отыскать покоя. Все только хуже: злость берет – не продохнуть. В озерах желчи и убогости ума Мы тонем от обид, непонятости, гнева. Вот, стоило включить свой старый ноутбук, Все понеслось само: листается вниз лента. Как любят отрыгнуть соцсети поток помоев. Что в них найдем? Бредятины фонтан. Упадок налицо. И дальше – только хуже. Не люди мы теперь: всяк – вопиющий пуп. Расскажем про себя, дизлайкнем или лайкнем. Внимание привлечь пытаясь понапрасну На полках мировой безбрежной распродажи, Где все, чем хвастаем, слежалось в пласт руин.

Часть I

В ленте новостей

Глава 1

Воскресенье в Рёнжи – больной день. Жюльен, сколько здесь жил, всегда старался во что бы то ни стало вернуться домой попозже. С утра и до самого вечера город накрывало беспросветным одиночеством. На пустынных улицах в радиусе двадцати минут пешком не было ни одного открытого магазинчика. Тем, кто отважится-таки выйти из дома, окна офисов намекали, что закрыты не только они, но и весь город. Ренжи напоминал зону отчуждения после ядерной катастрофы. Если бы не шум самолетов, взлетающих из Орли, можно было забыть, что люди существуют. Наверное, в самолетах пассажиры потягивали томатный сок, слушая, как стюардесса называет страну назначения, в которой пляжи спорят за первенство с морем. Жители Ренжи, сидящие по квартирам как затворники, спокойно дожидались, пока сядет солнце и начнется очередная неделя, словно смирились со своим пассивным растительным прозябанием на окраине международного аэропорта. Между ними как бы установился негласный договор: по воскресеньям почти не покидать домов – и никому не приходило в голову нарушить царящие в городе пустоту и безмолвие, дух вечной самоизоляции.

Жюльен жил в Ренжи с восьмого февраля. Расставшись с Мэй – когда она выставила его из квартиры-студии, которую они снимали вместе, – он попытался, хоть и без особой надежды, добиться помощи от родителей. И был прав: без толку. Они пустили в ход одну из фирменных отговорок: ставни надо красить, пришел баснословный счет из-за проблем с сантехникой, у машины мотор сломался … У них всегда был трудный период. Жюльен знал эту их привычку заговаривать зубы, пудрить мозги, оправдывать свой врожденный эгоизм чушью всех мастей. И когда за ужином он рассказал им о положении, в котором оказался, а отец ответил, что при всем безграничном желании никак не сможет помочь ему даже с частичной оплатой аренды, он не нашел в себе сил на праведный гнев. И только заверил, что все понимает. В чем-то даже искренне: он уже не в том возрасте, чтобы обвинять родителей в собственных бедах.

Планомерные обходы сдаваемого жилья вынудили Жюльена отказаться от первоначального замысла не слишком удаляться от улицы Литтре. С его резюме в «настоящем» Париже пределом возможностей была темная каморка с удобствами на этаже, и то с натяжкой. Приходилось принять горькую правду: будучи молодым «работником искусства», он не мог достойно поселиться в столице собственной страны. Каждый вечер горизонт его поисков все расширялся, пока однажды не попалось объявление: в центре Ренжи сдается в субаренду квартира-студия. На тот момент ему казалось, что это временная мера: он перекантуется там дней десять, или месяц, а потом перекочует в пригород поближе, вроде Монружа или Исси-ле-Мулино. Так что он даже не стал обустраивать свое пристанище. «Пристанище», впрочем, не самое точное слово. По духу Ренжи напоминал не пристань, а скорее нейтральные воды. Этакий зал ожидания размером с город.

Десять дней растянулись на три месяца, и Жюльен оставил всякие мысли о переезде. Не то чтобы он чувствовал себя в Ренжи как дома, вовсе нет. Ничто не выразит безразличие и апатию лучше этого городка, зажатого между автострадой, складами и аэропортом. Тем не менее в одном этот город-спутник был ему под стать. Ни слишком провинциальный, ни слишком обезличенный, Ренжи представлял собой не маленький городок, а большой город в миниатюре. Населен он был главным образом офисами, так что кофемашин здесь насчитывалось больше, чем жителей. По этой причине человеческие особи встречались довольно редко. При том что все вокруг тщательно одомашнивалось: взять хотя бы цветы, которые муниципальные власти сажали направо и налево, чтобы повышать комфорт подопечных и занимать престижные строки в рейтингах. Так что Ренжи был местом, где ничего, совершенно ничего не происходит, но где в самом воздухе витает чарующий и нелепый аромат: запах приключений, которые так и жаждут явиться на свет, но ищут отправную точку.

Хотя в тот вечер как раз таки наклевывалась эпопея: впервые за долгое время Жюльен сыграет концерт в одном баре в Пятом округе Парижа, в честь открытия после перерыва. Хозяин заведения Piano Vache Тибо Партен сообщил ему эту великую новость в триумфальной эсэмэске: «Хеллоу, мой дорогой пианист, с радостью спешу сообщить: спустя два года мы наконец поднимаем ставни и возобновляем наши spring jazzy-вечера! Ясное дело, нагрянет много американцев. Так что я подумал забабахать им подборку музыки из фильмов Вуди Аллена, как в старые времена… Как думаешь, успеешь к следующей неделе приготовить композиций десять? Если да, 100 евро тебе ок? Твой друг, Тибо».

Piano Vache располагался на вершине холма Святой Женевьевы, чуть ниже Пантеона, на узкой улочке Лаплас, где каждый вечер оседали тучи отпускников, ищущих приключений. Нужно сказать, что с тех пор, как в 2011 году на экраны вышла «Полночь в Париже», число туристов, которых привлекал этот район, постоянно росло, едва не обогнав Монмартр и Елисейские Поля. Действительно, в фильме Вуди Аллена главный герой, идеалист-американец, которого сыграл Оуэн Уилсон, мечтательно прогуливается по Пятому округу. В полночь, пока он разглядывает фасад церкви Сент-Этьен-дю-Мон, случается чудо: он переносится во времени и оказывается в Париже «безумных двадцатых» вместе с Хемингуэем, Фицджеральдом и даже Пикассо.

С тех самых пор упомянутый фасад воплощает собой парижскую сказку; для каждого, кто приезжает в Париж летом, он теперь – обязательный пункт программы. Каждый вечер десятки туристов закуривают здесь сигарету с трепещущим от адреналина сердцем. Поскольку чуда а-ля Вуди Аллен не случается, они бредут дальше, ища какой-нибудь достойный романа бар. И, на счастье Тибо Партена, заворачивают на улочку Лаплас с настолько узкой проезжей частью, что дома как будто обнимаются у вас над головой. Не успевает сигарета погаснуть, как перед туристами вырастает витрина Piano Vache с арочными окнами и ламбрекеном в стиле ретро. Название заведения на маркизе выполнено в винтажной графике: вдоль края каждого основного штриха идет тонкая линия, отчего надпись как будто пританцовывает. Все больше приходя в восторг, эти «бургеры», как называл их иногда Тибо Партен, заходят в зал с приглушенным светом и стенами, покрытыми нонконформистскими афишами, тут же им уже несут пиво, и до часу ночи Париж превращается в праздник.