Наталья Захарова – Вопросы мастеру (страница 7)

– Я не смогу… – запаниковала она.

– Сможешь, настройся на то, что как только поймешь его до конца, будешь с ним на одной волне, как мы с тобой, то вернешься сразу. И постоянно думай об этом: что нужно вернуться для того, чтобы помочь.

Паникуя, но испытывая захватывающее чувство погружения во что-то доселе неизвестное, она шагнула к полотну и закрыла глаза…

8

Едва Генриху исполнилось десять лет, как в семье де Бурье начались проблемы. Пьянству отца не было предела, что отнимало жизненные силы у матери Генриха, пока, в итоге, не отняло их совсем.

Каждому из людей нужно что-то нести за пазухой сквозь жизненные невзгоды, какое-то чудо, которое грело бы и придавало сил, когда они заканчиваются. Этим чудом для молодого человека и стала любовь к матери, она давала ему силы жить и быстро успокаиваться после отцовских побоев. С детства безответный и терпеливый, Генрих не мог ответить отцу злом.

Все перемены к лучшему приходят в нашу жизнь через страдания и боль. Чтобы чего-то дождаться, нужно страдать, иначе никак. Важные перемены всегда приходят в жизнь, ступая по ранам.

Так и произошло: настал день, когда удары были сильнее, чем обычно, обида сильнее, чем всегда. День, который изменил многое и расставил точки там, где положено. Он был летним и солнечным, он был днем, с которого начиналась новая жизнь.

Этим днем лекарь, уже неоднократно перевязывающий раны Генриха, после наложения очередных швов задал измученному ребенку вопрос:

– Не надоело ли вам, молодой человек, так жить? Побои постоянные.

Генрих молчал, слезы жгли лицо.

– Я лишь что сказать вам хочу… Пора бы научиться отвечать на такие действия, пока не остались калекой.

– Как… Где и кто меня научит? Вы? – Истерически расхохотался Генрих в ответ. Он и сам знал, что так долго продолжаться не может, но ничего не мог поделать. Чувство безысходности подкатило к горлу и стало трудно дышать, в глазах потемнело, в ушах раздался шум…

Генрих очнулся лишь поздним вечером, и увидел, что пожилой человек по-прежнему сидел на краю кровати. Его лицо светилось от пламени свечи, что придавало оттенок заговора его словам:

– Я могу вам помочь.

– Помогите! – Тихий шепот сорвался с сухих губ обессиленного ребенка.

– Я приду завтра, мы все обсудим, хорошо? Сейчас надо поспать. Ваш разум не способен пока воспринять трезво то, что я хочу сказать вам.

– Только обязательно приходите! Не оставляйте меня! – Когда придете? Мне отправить за вами? – Вопросам Генриха не было конца.

– Завтра утром загляну, хорошо? – Лекарь улыбнулся, укрыл больного одеялом и распрощался.

Он приходил каждый день утром и рассказывал, рассказывал… о школе фехтования, кулачном бое, о мальчишках, которые в свои молодые годы могут дать отпор даже бывалым солдатам, о силе, и как ею управлять, о благородстве и чести… Молодые люди впечатлительны и порывисты и Генрих, как любой юноша в его возрасте (а ему на тот момент было всего двенадцать) был впечатлен чрезвычайно. Благодаря нетерпеливому желанию быстрее окунуться в это приключение, он уже через неделю явился по указанному адресу. Позднее, чтобы не отвлекаться от занятий, Генрих временно жил в школе. Ему нашлось место в каморке библиотекаря. Так, днем были занятия, а вечерами чтение книг и перевод латыни.

И вот, когда добрая половина библиотечных книг была прочитана, а на теле не осталось синяков и ссадин, шов на голове зарос черными, как смоль, волосами, в его душе установилось умиротворение, и он был готов к тому, чтобы вернуться домой.

Но сложилось так, что встречи не случилось. Вернувшись домой, Генрих узнал, что отца нет больше в живых: случайная уличная драка унесла жизнь последнего его родителя.

Он остался один в большом, родном, но по большому счету совершенно чужом доме, где не осталось ни одной родной души, но жили призраки прошлого. В отличие от страха унижения и физического насилия, страх одиночества был намного сильнее, потому что теперь, когда он знал, как защитить себя от взрослого человека, по иронии судьбы он не имел ни малейшего представления о взрослой жизни. И этому мастерству нельзя было хотя бы плохонько научиться за две недели в отличие от кулачного боя и мастерства фехтования.

Итак… Генрих стал делать первые осторожные шаги своей новой взрослой жизни. Для начала и не без помощи друзей и покровителей, он привел в порядок расходные дела. Старый дом ждал вложений и забот. От окон до ворот, от сада до конюшни – все было запущено и ждало руки хозяина.

Со временем молодому человеку понравилось узнавать родовое гнездо заново. В доме было много комнат, вход в которые ранее для него был закрыт. Сейчас же, вооружившись связкой ключей, он был полон душевного трепета. За каждой дверью открывалась своя история, ее шептали книги, зеркала, старые пыльные шторы, старые светильники с огарками свечей… Он нашел много вещей, принадлежавших его матери. Собрав их все до одной, он соорудил своего рода алтарь ее памяти, где практически каждый день, хоть на несколько минут, но устраивал молчаливый диалог с ней.

Генрих не смирился с ее уходом. Даже могилу не посещал часто, потому что для него матери там не было, там было только ее имя, высеченное в камне. А сама она была здесь, рядом: в ее вещах еще был ее запах.

По отцу он не скучал. Но, как насмешка судьбы, он видел его каждый раз, как смотрелся в зеркало… Не желая быть похожим на него, Генрих сменил белозубую улыбку на кривую усмешку, взял за привычку чуть прищуривать глаза… и вот уже воспоминания об отце приходили не так часто, а со временем практически исчезли вовсе.

Взрослая жизнь его представляла терпкий коктейль приключений и здравого смысла, дружбы и чувства долга, бесконечных любовниц и увлечений с легкой изюминкой бесшабашности… Но прошлая ночь заставила вспомнить все.

9

Энж открыла глаза и услышала похвалу отца:

– Ну надо же! А ты молодец!

– Я уже здесь? Но я не делала никаких попыток вернуться, мгновение назад я была там и возвращаться не собиралась!

– Ты все время была здесь, Энж. Представь, что ты погружаешься в судьбу, как в сон. Ты засыпаешь, а причина пробуждения тебе не ясна. У каждого есть тоненькая ниточка сознания, именно она-то и возвращает его в реальность тогда, когда нужно… Что ты видела?

– Маленького мальчика… и уже взрослого мужчину.

– Теперь посмотри на судьбу. Что нужно туда добавить?

Она молчала минуту, а потом посмотрела на отца так невинно, что это заставило его рассмеяться от души:

– Ну, конечно же, что я спрашиваю? Конечно же, ты хочешь добавить любовь!

– Я хочу согреть его, хочу, чтобы он ожил. Он в растерянности сейчас!

– Опять ты хочешь дать ему «счастье»! Энж, это тебе не под силу. И его растерянность легко объяснима: ты недавно разбила его судьбу, и, что он испытал при этом, один Всевышний знает. Но это должно быть болезненно, где-то на грани реальности, потому что многие люди сходят с ума от этого. Пережив это, он, конечно же, чувствует пустоту. Ибо всегда после такого сильного чувства приходит пустота. Будь это боль или радость, любовь или ненависть, всегда взамен ему придет пустота, запомни это.

– Разве не любовью можно ее заполнить? Посмотри на его полотно, как мало розового цвета было в его жизни! Один, – она стала их пересчитывать, – второй, меньше намного…

– Зато много красного! – Проворчал Мастер. – Слишком много страсти…

– А ведь он молод! Когда еще добавлять любовь, если не сейчас!

– Много ты знаешь! Вот дай девчонке распоряжаться чьей-то судьбой, как она тут же окрасит все в розовые тона!

Энж, поджав губы, молчала.

– Добавляй, но только помни! Он взрослый мужчина, и поэтому в его возрасте любовь может означать, скорее всего, любовь к женщине. – Мастер указал на полотно, акцентируя внимание на каждом розовом кусочке. – У нас нет времени проверять, но вот этот, самый ранний и большой: Это наверняка любовь к матери.

– И он несчастен, потому что она умерла! – выпалила Энж в свою защиту.

– Он счастливец, хотя бы из-за того, что знал ее! – воскликнул Мастер и продолжил. – Вот эти, поменьше, скорее имеют оттенок дружбы… Хорошо, добавляй любовь, -одобрил он.

Энж радостно подпрыгнула и осторожно опустила руку в стеклянную емкость с разноцветными кусочками, пытаясь найти среди всевозможных чувств то самое, единственное, которое всей душой хотела подарить судьбе… И она его нашла! С торжествующим видом Энж извлекла из емкости с чувствами великолепный, огромный розовый осколок.

Глаза ее снова загорелись розовым свечением, в цвет кулона на шее.

– Теперь поднеси к полотну. – Был приказ Мастера. – К верхней части, туда, где конец его жизни…

Что она и сделала, и вскрикнула от неожиданности, когда кусочек сам, словно магнит, выскочил из ее рук и пристал к полотну, где изменил форму, сливаясь с соседними чувствами.

– Ты довольна?

– Да, – она улыбнулась и задала мучивший ее вопрос, – Это ведь осколок от его прошлой судьбы, значит, эта любовь уже была в его жизни до того, как я разбила полотно?

– Была, – Но это не значит, что он переживал ее. Вернее, в судьбе была, но в жизни не обязательно.

– Он ее узнает?

– Ты разбила целое полотно. Оно не побелело еще, но его сбор был окончен. Сможет ли он узнать ту любовь, которая была у него в судьбе, пусть даже, может, еще не прожита? На подсознательном уровне – да. Разбив полотно, ты наделила этого человека сильной интуицией. Не только любовь он может узнать, но и все остальное тоже, ведь когда полотно было достроено, у него уже было будущее, он его чувствовал, а потому сможет узнать. Он будет легко угадывать, где его поджидают опасности, где прячется ложь, а где – предательство. Он будет, словно кем-то ведомый, обходить плохое стороной, заранее предугадывая его. Ты наделила его чутьем в явной форме… Хорошо ли это? Как-нибудь я расскажу, но сейчас нужно продолжать…