Наталья Захарова – Вопросы мастеру (страница 11)

Направляясь домой, молодой человек обернулся и взглянул на дом друга. Вокруг дома уже расплывалась розовая пелена. Они были с ней давно знакомы, и, хотя Генрих никогда не попадался в ее ловушку, он часто видел ее отголоски в людях, отчетливо видел, как она способна овладевать душами людей, лишая их рассудка…

Сейчас же пелена заглядывала в окна, блуждала по саду в поисках Генриха, желая накрыть его с головой, оставляя ему лишь два выхода: броситься навстречу ей, либо бежать от нее. Всю свою жизнь, лишь увидев отголоски розовой пелены, он неизменно выбирал второй вариант, и был счастлив… Так почему же сейчас ему так хотелось ворваться в нее?

Все происходящее казалось ему шуткой, чьей-то хитроумной выдумкой, разыгранным фарсом, наконец. Кто бы мог подумать, что вот так, словно по нотам, будут разыграны его недавние дни и, узнав свою любовь, но, приготовившись утратить, он снова повстречает ее… Совпадение!

Генрих ненавидел совпадения. Они всегда мешали ему жить, заманивали в ловушку, расставленную удачно сложившимися обстоятельствами, а потом обязательно приходило разочарование. Обязательно! И он словно оказывался запертым в клетке, из которой мог освободиться, только лишь жертвуя чем-то дорогим. Всегда было так.

Сейчас он знал, что ловушка для него приготовлена и он обязательно попадет в нее, как бы ни сопротивлялся -ведь приманка на этот раз слишком соблазнительна, чтобы он мог устоять.

15

– Давно хотел тебе сказать, и не находил повода… Ты должна знать, что если смешать все цвета судьбы, то получится…, – холодные глаза Мастера посмотрели на дочь.– Как ты думаешь, какой же цвет получится?

Энж вспомнила, как смешивала различные цвета, но получался всегда почему-то темный цвет, близкий к черному.

– Черный.

– Я так и думал. – он покачал головой в знак того, что это неправильный ответ.

– Какой?

Он улыбался.

– Белый.

– Не может быть!

– Кажется невозможным?

– Я в это не верю! Я много рисовала, ты знаешь. Я изучила всю палитру, ни разу у меня не получалось хотя бы что-то похожее. Наоборот, когда кончалась черная краска, я ее делала из других оттенков!

– Вот поэтому ты всегда была удивительным ребенком.

Она смутилась, опустила глаза, его же это смешило.

– Я говорю правду. Всегда считал тебя таковой. Когда ты стала обучаться и взяла в руки кисть, я приходил домой по большей части для того, чтобы посмотреть на твои рисунки. У меня всегда складывалось впечатление, что ты что-то знаешь о происходящем здесь, о самом смысле собирания судеб, о ее носителях… Где-то на уровне подсознания тебе словно было все известно, но ты еще не осознала разумом. Я видел, что твои рисунки становились все светлее и светлее…

– Я просто научилась рисовать за столько-то лет, – проворчала она. – Не помню, чтобы у меня получалось что-то светлое или красивое.

– Ты не права! – и объяснил. – Однажды я был осенен одной мимолетной мыслью: а что, если посмотреть на творения дочери как-то по-другому, под другим углом, на свет, издали… Эта мысль мне не давала покоя, пока я не посмотрел на них через свой синий кулон.

– И что же ты увидел? – она внимательно слушала, завороженная тайной, которая сейчас вот-вот должна была открыться.

– Я увидел, что некоторые из них были практически белыми, – договорил он и гордо посмотрел на нее. – Я попросил твою мать, чтобы она развешивала рисунки слой за слоем, поверх старых – новые. И с каждым разом моя дочь делала все большие успехи в стремлении к совершенству-белому цвету. Но тебе всегда не хватало синего.

– Безразличия…

Он кивнул.

– Я конечно не мог и мысли допустить о том, что моя дочь станет Мастером- это не женское ремесло. Однако твой дар мог передаться твоим детям, и я ждал внука, которому, как я думал, суждено было стать великим мастером, ведь твой дар должен был передаться ему, – его голос погрустнел. – Но ты сама решила все. И теперь у тебя в глазах чернота, и надо что-то с этим делать.

– Как только я сложу полотно, она исчезнет?

– Как только ты сложишь его правильно, – поправил он ее.

– Побелевшие полотна! – догадалась она.

– Да, – ответил он. – Если ты все правильно сделаешь, то полотно побелеет, судьба будет готова и уже не изменится.

– Я сегодня видела несколько побелевших полотен, а остальные? Те, которые не побелели?

– Остальные могут меняться самопроизвольно, – проворчал Мастер, вспомнив, сколько же раз за последнее время ему приходилось восстанавливать судьбы на том уровне, которым он занимался…

16

Что бы ни происходило в огромном мире, какими бы ни были разными люди, каждый из них, просыпаясь утром, непременно устремляет взгляд в окно. Прежде чем на него свалятся заботы, воспоминания дня прошлого, человек должен увидеть наступивший день, чтобы осознать себя его частью. Солнечный ли он, или пасмурный, ветреный, или же тихий, его всенепременно нужно прочувствовать, прежде чем начать проживать.

Генрих проснулся от шума дождя и завывания ветра в каминной трубе и взглянул на наступивший день. За окном шел дождь, его капли стучали по карнизам, по крыше, ветер давил на оконные стекла, веселился в каминной трубе, завывал и ухал, подобно птице.

Это утро он не раз уже видел в своей жизни. Много раз! И если в детстве такая утренняя погода пробуждала желание подольше не вылезать из-под теплого одеяла, временами погружаясь в сладкую дремоту, то с годами Генриху все чаще хотелось, увидев дождь за окном, быстрее встать с кровати и выйти на улицу, чтобы почувствовать теплые капли на лице, вдохнуть свежесть листвы, окропленной дождем… Все повторялось. Такое утро было в каждом году.

– Ни единого шанса, черт побери, ни единого шанса, что когда-то все будет по-другому, – подумал молодой человек, усмехнувшись.

День был серым. Будто кто-то смешал добро и зло, светлое и темное в небесных красках. Генрих был влюблен в серые дни, они казались ему естественными и правдивыми. В такие дни наверняка правды говорилось больше, чем лжи, ведь дождь многое смывает, а значит, серые дни должны любить правдолюбы. Но по своей сути серый день должен устраивать каждого. Кто-то, поняв, что, несмотря на дождь и серость, у него все хорошо, осознает силу своего духа, и это хоть на миг делает его счастливее. Другой же в сером дне обязательно найдет собеседника, с которым сможет погрустить вместе.

Так вот, значит, каким должен быть этот день: день, когда начнется для Генриха новая глава жизни, день, когда солдат, прошедший не одну битву, добровольно сложит оружие, осознав, что бессилен перед духовным противником и, к своему удивлению, сделает это с радостью. День, когда он позволит розовой пелене захватить его всего без остатка.

Генрих не любил шумные балы, он шел на них скрепя сердце и начинал чувствовать себя в своей тарелке только после определенной дозы выпитого спиртного- вот тогда он был галантен и вежлив, улыбчив и весел… Тогда он был таким, каким его хотели видеть там. Но сегодняшний бал должен был быть особенным.

Вечером все еще шел дождь. Судьба усмехнулась и поменяла солнце, теплый ветер и чистую одежду на дождь, сырость и мокрые ботфорты.

Около праздничного дома слышалась музыка, в больших окнах первого этажа были видны танцующие пары. Зрелище было необыкновенно красивым. Мужчины представляли собой саму галантность, женщины дарили улыбки, слуги успевали подносить угощения, музыканты играли музыку гениальных авторов. Все было идеально.

Когда Генрих зашел в дом, он и не догадывался, что его прибытия ждут двое: ОНА- со страхом, и ОН- с нетерпением.

– Почему так поздно? – Лувиньи сразу же заметил друга.

– Не было желания ехать сюда, честное слово. Почему приехал, не знаю… Подумал, что должен. Скорее всего, ненадолго, нет настроения, чтобы развлекаться.

– Как это, ненадолго? Ты же обещал помочь мне справиться с замужеством Элизабет! Я уже многое сделал, – Лувиньи потер ладони, – представил ее троим вероятным женихам, сейчас она с четвертым.

– Где?

– В комнате Марго.

– Марго здесь… Они там только вдвоем?

– А что тут такого?

– Ты пьян? Как можно было оставить молодую девушку один на один с незнакомым для нее мужчиной?!

– Генрих, не злись. Может, ты и прав… Пойдем, я вас познакомлю. Хотя я рассказал много хорошего о тебе, дружище, ну… ты знаешь. Рассказал, что если у меня не хватит духу выдать ее замуж, то у тебя хватит точно, – Лувиньи рассмеялся.

– Благодаря тебе она теперь будет меня бояться.

– Ну и чего в этом такого. Пусть боится.

– Я… не рассказал тебе кое-что. Кое-что, что может помешать выполнить данное тебе обещание. Дай мне немного времени, чтобы поговорить с ней, хорошо? А сам постарайся хоть немного протрезветь.

Чуть погодя, миновав танцующие пары, Генрих поднялся по лестнице и, подходя к знакомой комнате, столкнулся с выходившим из нее кавалером, потирающим щеку, наверняка после пощечины. Проводив его взглядом, он отворил дверь.

И улыбнулся, ясно услышав звук открывающегося замка, которого не было. Воображаемые ключи на воображаемой связке исполнили свою миссию и теперь были повешены на воображаемый гвоздь. Дверь открылась.

17

– Будь готова к тому, что совсем скоро ты будешь работать на новом месте.

У отца с дочерью выдалась совместная свободная минута, и сейчас они общались, прогуливаясь по длинным коридорам.