Наталья Захарова – Реквием по… Сборник молодых авторов (страница 3)

Я открываю дверь подъезда, поднимаюсь на второй этаж и сую ключ в замочную скважину. Дом, постылый дом, здравствуй, я пришла!

***

Евгения Алербон

Рецептура

Утро начинается с того, что я открываю глаза и уже знаю: сегодня не встану. Не потому что лень. А потому что кровать – единственное тёплое спасение, где плита отчаяния ещё не придавила до конца. Который день борюсь с состоянием, которого не существует. Его нельзя называть. Оно – следствие безделья. По крайней мере, так говорят.

Где я успела так ничего не делать, что увязла в нём, как в битуме? Чёрное, всепоглощающее, рвущее нервы волокнами липкой сахарной ваты. Тлеющее торфом в глубине вен и нервов.

Вчера я решилась. Рассказала. Тем, кого считала своими.

Три сообщения. Три голосовых. Три «слушай, у меня тут…».

Через семь минут: «Неправильно ты, Фёдор, бутерброд ешь – надо колбасой вниз».

Через час: «Неее, не так ты всё делаешь! Вот так надо – зуб даю».

Третий – мем с котом и надписью «просто возьми и сделай».

Я сидела на кухне, держа телефон двумя руками, будто он мог взорваться. Пальцы дрожали. Не от злости, нет. От того, что внутри разрастался вакуум, будто кто-то вынул батарейку, но тело ещё дёргалось по инерции. С меня сняли кожу и выбросили.

Они знают, как надо. Они знают, как правильно. Они знают, как мне лучше. Мне даже выпрыгивать из кожи не надо – инструкции-то выдали. Бери и делай.

Вечер. «Ласковых снов, малыш». А я не сразу решаюсь ответить. Потому что банальное «привет» весит тонну. Каждое слово – это подняться, дотащить до рта, вытолкнуть. Но ты обесточен. Ты истлел заживо. Ты закончился.

Ночь. Экран телефона светит в лицо. Механически листаю ленту. Внутри – тишина, но не та, что успокаивает. Та, что давит. Та, что медленно ложится на грудь: сначала – на ключицы, потом – на рёбра, потом – хруст.

Я дышу через трубочку. Один вдох – на «отправить отчёт». Второй – на «не заплакать в эфире». Кульминация – в 13:03. Сердце – забитая дверь, в неё стучат, но никто не открывает. Некому.

Впервые за неделю – кричу. Без звука. Рот открыт, глаза сухие, ногти впиваются в ладони. Плита трещит. Не ломается. Но подаётся. Ещё повоюем!

Развязка – в 19:30. Я сгораю. Но никто не видит огня. Сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться в маршрутке. Сверху падает ещё одна плита – стыда. Люди ж подумают. Люди же скажут. Своё веское «фи» – большие девочки-то не плачут. Украдкой вытираю мокрые ресницы.

Уже знаю: под этой тяжестью – я. Живая. Тлеющая. Завтра, возможно, я найду щель. Чтобы выдохнуть. Выгрести этот недогоревший ещё торф непрошенных советов. Рекультивировать. Чтобы подняться снова. Чтобы отмыть прилипший битум. Долюбить. Поддержать. Не для них. Для себя. До следующего раза…

***

Татьяна Блинова

Лена

Её имя не начинается.

Оно притухает.

Выдох. Почти шепот.

В нём нет ни всплеска, как в имени «Анна», ни стального стержня, как в «Ирина».

Оно растекается по стенкам сознания, как тёплый чай, который забыли выпить. Оно – про обещание, которое не сбылось.

Её называли Леной – и в детском саду, и в университетской аудитории, и теперь в школе.

И каждый раз, представляясь, она видит одну и ту же микроскопическую задержку во взгляде собеседника. Паузу, в которой умещается: «А, понятно. Лена. Их тысячи».

Она – фоновая текстура в чужой картине. Человек-пейзаж.

Её тихая трагедия – синдром обойного узора.

Её любят, ценят, ею восхищаются – ровно до тех пор, пока не появляется кто-то с именем, в котором слышится «трагедия» или «победа».

Она не учительница.

Она – смотрительница зародышей чужих идей. Она поливает их, как комнатные растения, зная, что они никогда не вырастут в её саду, но могут расцвести в чьём-то чужом.

Она коллекционирует тени.

Не в переносном смысле. Она фотографирует тени, которые отбрасывают деревья, дома, люди в разное время суток.

У неё есть альбом, где подписано: «Тень Анны, 17:43, 3 октября», «Тень Сергея, 12:15, 15 января». Это единственное место, где её собственный след не растворяется, а становится частью пейзажа.

У неё есть привычка, незаметная для других, но спасающая её от полного растворения.

Прежде чем ответить «да» или войти в комнату, она на секунду прикасается указательным пальцем к мочке своего правого уха. Быстро, почти по-воровски. Тактильная проверка на существование. «Я здесь. Я – это я. Лена. Пока я это чувствую – я есть».

Её имя – Лена.

И за ним – целая вселенная тоски по собственному, нестираемому акценту. Вселенная, которая ждёт, когда её, наконец, заметят.

***

Любовь Чернышева

Молитва

Подломиться в коленях. Бухнуться.

Ото лба по плечам неистово, размашисто, – Господи, помилуй мя. Не оставь по велицей милости твой.

Бритвой прошлого явь пластаешь, не веруя.

Ядом в мир живой изливаешься – Подавитесь уже, опостылые!

Лишь укором немым с иконы лик

Не смотри назад – оно проклято.

Позабытый

забывший

анафемский

оторвавшийся лист от дерева

Ненавистный себе

осужденный

Босиком по осколкам – доколе, Господи?

Кто сказал, что душа бессмертная?

Что ей место в Раю уготовано?

Горло в крике немом перехвачено. Навзрыд бы, да слёзы высохли.

За оградками, за заборами прячешь счастье своё, не увидел б кто.

Разглядеть пытаешься, не уверовав, крылья ангела за спиной – даже тени нет.

Во святом греху жизнь растянута. Эх, разгульная, своевольная!

И опять перекрестным знаменьем

– Отпусти грехи мои тяжкие.