Наталья Юлина – Танцы с чужим котом. Странный Водолей (страница 4)
– Рыжая бестия, так тебя твой Сашка зовет. Ученый.
– Гад он, ученый.
– Ты что?
– Ничего. Обещал, разойдусь, разведусь. А я опять залетела.
– А он?
– Гад. Ты лучше про белок послушай.
– А что?
– Да то. Убила я белку-заразу. Железку здоровую мой положил в головах – наверно, стащил. Схватила ее и по ним.
– И что?
– Заверещали, побежали, как бабы из бани, если хлещет один кипяток, а этот, бельчонок лежит. И кровь.
– Что теперь делать?
– Выбросила, что делать.
– Нет, тебе-то что делать?
– Да что я, маленькая? В первый раз?
– Ой, Людка, дела.
– Да, ты языком смотри не трепи. Если кто здесь узнает, я на тебя все повешу, поняла?
– Да брось, что же мы, не подружки? Ты хоть и крутая, а глупая, Людка. Сказать секрет?
– Ну.
– Замуж иду. Заявленье подали.
– Ух, ты. Почему ж я такая? Вот че… ерт.
– Приглашаю, через три недели.
– Ты подумай. Вот девка счастливая. Наверно, в Москву уедешь теперь.
– Ну?
– Уедешь, я здесь буду одна.
– Что делать с тобой. Дура ты, Людка. В марте гуляли, тебе девятнадцатый стукнул?
– Сказанула. Девятнадцать исполнилось.
– Всё равно. Не надо рожать, жизнь искалечишь себе и ребенку, но и залетать-то зачем? Что ж ты такая у нас…
– Не тебе чета. Ты у нас деловая.
На этих же днях поднимаюсь от озера к нам. Слышу, Миша, Зоин жених, просигналил. Остановил. Подвезу, говорит. Села. Хохотнул и мимо дороги вверх почти вертикально. Машина ползет, как беременная, переваливаясь с боку на бок. Камни стучат по дну, кузов вот-вот сорвется. Машина-старушка едва жениха переносит, не сдюжит, развалится, кажется, прямо сейчас. А Мише смешно. И что же? Хохочем вдвоем. Длинный срезав язык и подпрыгнув два раза, наконец, на дорогу попали, ура. Подъезжаем. Зоя-невеста не бросится Мише на шею, как завидит его. Издали ручкою пухлой махнет, вот жених и растает. Может, счастливою будет.
Но. Но всё, что ты знаешь, для местности данной не нужно, в ближних поселках девушки наши живут и законы свои соблюдают.
Ах, ах, что бы такое рассказать, чтобы скрыть правду. Да, незадолго до экспедиции мое сердце остановилось, подумало и пошло в другую сторону. В прежние времена сказали бы, что оно разбилось.
Из разбитого сердца выходят все шлаки, названье которым любовь. Да, освобожденье пришло. Но слово свобода в свободе значений погрязло. То может быть этим, а после не этим, а тем. Моя же свобода уже утонула в душе. Душа тяжелеет, а дух всё свободней и тише.
Да кто малахольного больше в свободе живет? – Только жмурик. Малахольный локтями-когтями не будет сражаться за пайку. Дела нет малахольному, кто там и в чем виноват.
Насельникам местным свобода моя оказалась не всем по зубам. Раздражались.
Но вернемся ко мне. Что же было? Было, не было. Было со мной.
С ним, сейчас уж не знаю. А со мной – крушение, разрушение, ворошение. Именно в такой последовательности. Ворошение – моя жизнь в экспедиции.
Ну, во-первых, какой Он? Он – почти как Христос. Любящий всех, прощающий всех. А Христос может жить среди нас? В том-то и дело. Это и было причиной моего несчастья, да и счастья тоже. Я боялась за него. Мне казалось, что его жизнь в опасности, что его разум не выдержит не то, что разлуки со мной, а вообще без меня. Он и я – один человек. Без меня он только полчеловека, и его пол разума не в силах справиться с этой постоянной агрессией среды.
Вдруг я с ужасом видела, что его распинают. Уже вбиты два гвоздя в руки. Он дергается от боли, бледнеет, пот бежит по щекам, струится по груди.
Но вот он вскидывает голову и поет тонким срывающимся голосом:
Ничего, ничего, ничего,
Пусть считают меня за бревно,
В мой последний час вспоминай о нас
Давным-давно.
Вот и вспомнила. Больше не могу.
Но. Но всё, что ты знаешь, для местности данной не нужно, в ближних поселках девушки наши живут и законы свои соблюдают.
Немецкий мальчик Петенька
Малыш, которого я первым заметила, когда приехала в экспедицию, сын поварихи Розы, единственный ребенок среди взрослых.
Познакомимся быстро. Пятилетнему Пете не хватает общенья, ко всякому новому человеку, особенно к девушкам, он прилипал намертво: сколько можно копать в снегу, или в июне в песке, а как надоедает целыми днями кататься на машинке с Настькой. Кошка безропотно сидит, затиснутая между рулем и его животом, пока он круг за кругом объезжает свои владения по дорожкам: вдоль наших домов, потом в сторону мастерской, и дальше до туалета, и еще дальше до скал, где запертая калитка отделяет обсерваторию от камней, величиной с две мастерские.
Со мной малыш не церемонился, считая своей сверстницей. Когда ему сказали, что Наташа и его мама одногодки, он спросил меня:
– Да, одногодки, но ты же младше?
Много времени мы вдвоем проводили в моей комнате, иногда, хотя редко, против моей воли. Однажды за окном разыгралась пурга, и Петя разошелся, прыгал на кровати, что-то кричал. Я скомандовала: «Идем гулять».
Снег лепил в лицо, дул ледяной ветер. Пройдя половину нашей дороги к выходу из экспедиции, молча он взял мою руку и пошел назад. Дома оказался снова нежным ласковым мальчиком.
– Наташа, расскажи мне историю.
– Какую тебе историю?
– Мне про Пушкина.
– Ну, слушай. Пошёл Пушкин на озеро. Подходит, а озеро замерзло. Отошел он от него и к елке направился. Прямо вплотную подошел. Подошел вплотную, а елка возьми да исчезни.
– Почему, Наташ, почему она исчезла?
– Туман был. И вот стоит он рядом с ёлкой, а её нет. И говорит тогда Пушкин: «Ну, брат Пушкин, ты совсем того».
– Что это, «того»?
– Ну, «того», это значит «этого».
– А чего, Наташа, этого?
– А этого значит того.
– Наташа! Я не понимаю. Ты меня обманываешь, это не про Пушкина.
– А про кого же?
– Не знаю. Про Пушкина – стихи.