Наталья Волохина – На том берегу. Цикл маленьких рассказов, посвященных ушедшим и ушедшему (страница 4)

Я стала её главным, тайным врагом. Опасная, наблюдательная, любящая и любимая соперница. У меня не находилось взрослых оправдалок для неё: простая девочка из большой сельской семьи (шесть сестер и брат), ничего, что без профессии, зато работящая, выучится, главное, любит его, раз за глухого пошла. Я точно знала – она его не любит, чувствовала, как все дети и животные. Ей нравилась роль хозяйки на их половине (в деревне на всю ораву две комнаты). «Рыба» подавляла в себе желание вышвырнуть «живой укор», чувствуя, что я – единственный человек, из-за которого дядя готов был на любые жесткие поступки. Оставалось молча ревновать и ненавидеть.

Когда впервые раздался её истошный крик, мы с бабушкой решили – что-то случилось. Дома кроме нас – никого. Бабушке не добежать, метнулась я. Слов не разобрать, сплошной поток, выпученные рыбьи, невменяемые её глаза, растерянные дядины, испуганные мои. Поначалу скромная девушка оправдывалась – он плохо слышит. Потом пошли обвинения – от него слова не добьёшься, что ни говори, только улыбается. Дальше – больше, что ни делает дурак, все он делает не так. С возрастом я поняла, почему он её нервировал, злил. В нелюбимом мужчине раздражает абсолютно все, что и как бы он ни делал. Поступки, голос, походка, короче, хоть яйца вызолоти и на пуанты поставь, все равно бесит. В детстве её нелюбовь интуитивно воспринималась, как направленное против родного человека зло. Вот она улыбается, говорит что-то сестре, спокойная, миловидная и вдруг меняется в лице, голос приобретает режущий металлический оттенок, становится громче, лицо словно залили гипсом, жесткая презрительная маска – муж пришел.

Он стал выпивать. Понемножку, больше, сильно, снова меньше. Но голос никогда не повышал, даже пьяным. В основном молчал, как отец. Спокойная ровность бесила жену хуже любых пререканий. Однажды дооралась до нервного тика, а потом один глаз безобразно выпучился, как у дохлой рыбы – что-то случилось с лицевым нервом. Прошло, но не впрок. Старалась задушить любую радость, каждую улыбку на дядином лице. Вот мы сидим во дворе их дома, на поваленном дереве и возбужденно ждем теткиного возвращения. У нас лица людей, приготовивших сюрприз. Она просекла все от ворот, скорчила недовольную мину. Взахлеб рассказываю, как нашли под нашим деревом огромною семью шампиньонов, уже нажарили с картошкой (её любимое блюдо), завернули сковороду в одеяло, чтобы не остыла.

– Сыта я, у мамы ела. Лучше бы перепилил дерево на дрова для бани, – выговорила она чётко, чтобы муж прочитал по губам. И ушла удовлетворенная в дом.

– Там же грибница, под деревом, – растерянно, жалко говорю ей вслед.

Дерево дядя распилил в тот же день.

Вот он показывает мне новорожденного теленочка, специально отвез в деревенский коровник. Малыш нежно трогает губами мою руку. Опускаю её в ведро с молоком, коровёнок сует туда кудрявую, лобастую голову, удивительно быстро выпивает все до дна, облизывает мою ладошку. Язык неожиданно жесткий и шершавый. Щекотно и страшновато. Дядя смеется вместе со мной, показывает подошедшей тетке звездочку на лбу теленка. Она улыбнулась, но заметив радость в мужниных глазах, поджала губы: «Ничего особенного! Пятно, как пятно». И так много лет.

Все же однажды она его достала. Я пришла к ним в гости, в новый, выстроенный дядей дом, и с порога наткнулась на жалобную тираду:

– Вот, полюбуйся, что твой любимый дядечка устроил! Ты всегда на его стороне. Конечно, кто я вам – чужая, а он всегда хороший.

Посмотреть было на что. Дверь на другую половину дома заколочена гвоздями с огромными шляпками, да еще крест – накрест двумя толстенными досками.

– Отделился от меня. Бзик у ненормального. Вчера разговаривали, он ни с того ни с сего, соскочил и давай дверь заколачивать. Велел тут жить и на его половину – ни ногой.

– А как же он входит в дом, там ведь нет второго выхода?

– Через окно твой сумасшедший дядечка ходит.

– Да, за столько лет ты все же его достала!..

– А-а-а, я так и знала!..

Дальнейший монолог бедной украинской девушки ясен, в переводе не нуждается.

Двух детей родили они. Мальчика, копию дяди и девочку – копию тети. Но характер у обоих детей вышел отцовский. Душевная уравновешенность, чуткость, внешнее спокойствие, одаренность в разных ремеслах, жизнерадостность, доброта, исключительная порядочность, интеллигентность. На мою вахту защитницы позже заступила его дочь. Именно она, став взрослой, замужней женщиной, решительно собрала отцовские вещи после очередной материнской истерики и перевезла его к себе.

Он привык работать, обеспечивать, мастерить, строить. В новой перестроечной жизни, даже в своем возрасте хотел чего-то добиться, не быть дочери обузой. Снял в аренду какие-то помещения, ремонтировал, оборудовал вместе с сыном. В тот день остался ночевать на объекте. Беда подкралась, как тать в ночи, окружила огненным кольцом, заперла плотно окна и двери между ним и жизнью, как он когда-то закрыл дверь между собой и нелюбовью… Бог спас его сына, случайно не оставшегося с отцом в ту ночь, сероглазого, широкоплечего, высокого, молчаливого мужчину, женатого по большой любви на не любившей его женщине.

Жену дядину звали Тать-яна.

Я узнала не сразу. Моя крестная, заливаясь слезами, вспоминала, каким он пришел на похороны брата. Непривычно худой, с длинными, абсолютно седыми, когда-то черными как смоль, волосами. Казался беззубым из-за худых ввалившихся щек. Родственники с трудом признали в нем его самого. Будто злой волшебник выпил все жизненные соки из цветущего, красивого человека. А ведь он был младше моего отца. Она говорила, а я вспоминала его совсем другим. Узорчатая беседка, сотворенная дядиными руками, пронизана июльским солнцем. Он смеется, протягивает мне арбуз, откидывает со лба прядь черных волос. Коричневый ослик ходит по кругу, месит глину с соломой, дядя берет сырой комочек и лепит из него фигурку точно такого же ослика. Тетка хмурит брови. Или жмурится на солнце?

Я встретила её случайно. Она по – прежнему служила в каком-то гос. учреждении. Между нами ничего не изменилось. Не исчезли ни её ревность, ни страх, что вижу рыбу насквозь.

– Хорошо выглядишь, даже слишком, для своих лет. А дядечка твой любимый умер, – мстительно добавила она, зыркнув рыбьим глазом – попала ли в цель.

Она улыбалась, совсем как в далеком моем детстве, но теперь уже откровенно цинично. Стрелы ненависти часто попадают в цель, как и стрелы Амура. Принято считать, будто у рыб холодная кровь. Думаю, напрасно. Может, они просто способны только на ненависть, а она не менее жгучее чувство, чем любовь. И в огне нелюбви можно сгореть, как в любовном пламени.

Домовой

Однажды, когда моя бабушка был еще только мамой, она сидела за печкой в доме мужевой тетки и баюкала младшего сына. Бывает, пока ляльку качаешь, сама задремлешь, и не то сон, не то явь – морок. Морок и случился. Что-то мягкое коснулось ноги, думала кошка, хотела прогнать, да «кыш» в горле застрял. На ноге у неё сидело маленькое, мохнатое существо и молча смотрело прямо в глаза. Хотела перекреститься, да руки дитем заняты, собралась помолиться или «почурать»: «Чур, меня!», – но губы сами выговорили неизвестно откуда пришедшее: «К худу или к добру?». «И к худу, и к добру», – ответил домовой и сгинул. Так и сбылось. К добру – достроились скоро, новоселье отпраздновали, а к худу – дед из дому ушел к любовнице и бабушку хватил паралич.

Арина, та самая дедова тетка, говорила, что её домовой буйный, как она сама. Действительно, боевая была бабка. Прожила до ста лет, ни дня из которых нигде не работала.

– Ты, баба Оря, кем работала? – спрашивал шустрый правнук Колька.

– Зачем меня срамишь? Что бы я у кого-то служила?!

Советский Колька не понимал, что значит «служила» и как можно не работать.

– А что ж ты делала? – недоумевал он.

– Что женщине положено – домом, детьми занималась.

– А деньги где брала? – продолжал напирать правнук.

– Муж для чего нужен? Семью содержать.

– А он кем работал?

– Так – писаришка пиздяной.

– Это что за профессия такая? – пропускал Колек мимо ушей бранное слово.

– Бухгалтер значит. Бухгалтером главным служил в конторе зернозаготовительной.

Про мужа лучше было не спрашивать. Арина серчала и крепких словечек для «этого сучёнка из подворотни» не жалела. Сестры Анна и Арина были девицы происхождения опасного, но благодаря сообразительности, а главное, красоте, вышли замуж удачно и дальше Казахстана их не выслали, живы остались. Имелся, правда, у Ариши маленький недостаток, один глаз слегка косил, но поклонники находили особый шарм в ведьмаческой косине. Главный бухгалтер, не помню, на каком году их длительного брака, устав, не то от буйного нрава жены, не то от её многочисленных поклонников, ушел к тихой кассирше – толстой, мягкой и уютной. Прощения отныне, присно и во веки веков он от Арины не получил. Случилось, что кассирша умерла, и немолодой дядька тоже преставился, а хоронить некому. Пришли к Бабе Оре.

– Везите, – решительно сказала она.

Пришедшие проститься дети и внуки, обмерли. Писаришка был обряжен мстительной супругой в старые, пузырившиеся на коленках тренировочные штаны, застиранную клетчатую рубаху и домашние стоптанные тапочки. Никакими силами не смогли уговорить её переодеть мужа. Когда катафалк медленно и чинно тронулся с места, бабушка решительно потребовала у ошарашенного шофера: «Быстрей давай! Так скоро, как можешь». Не менее изумленные гаишники не тормознули ритуальную машину, и последний путь покойник проделал с ветерком, только вывалился разок, а так ничего – живенько. Живенько и закопали, так, что никто не заплакать, не горсть земли бросить на могилу не успел.