Наталья Третьякова – Смешинки и грустинки. Согревающие истории о счастье, любви и немного волшебном коте (страница 5)

– Я не покупала мороженое. И булочку не покупала.

Потому что мама всегда отставляет деньги только на продукты по списку, хотела добавить она, но ее уже никто не слушал.

– Вы груши не теми грушами завесили, – пробудил Иру от воспоминаний голос кассира.

– Что? – не сразу поняла Ира.

– Груши неправильно завесили. Эти дороже, а вы завесили теми, что подешевле, – отчеканила кассир.

Вообще-то покупать груши Ира не планировала. Забежала за хлебом, но как раз тогда, когда кассир предъявила обвинение, утрамбовывала хлеб в третий пакет размером с дом. Трехлетняя дочь активно помогала, чем заставляла Иру нервничать: яйца хрупкие, нервы слабые.

– Я внимательно все проверила перед тем, как взвесить. И взвесила груши «Конференция» грушами «Конференция», – твердо ответила Ирина.

– Нет, это «Аббат», они дороже, – отрезала кассир и закатила глаза под перламутровые веки, всем своим видом намекая, что Ира как раз та нечестная гражданка, из-за которой терпит убытки их честный магазин.

Надо отметить, что систему работы супермаркетов Ира знала изнутри довольно-таки хорошо, так как много лет «поварилась» в ней товароведом и была в курсе того, что перепутанные ценники – явление более частое, чем нечестные покупатели.

О чем и поведала кассиру с непривычной для себя агрессией:

– Ценники нужно правильно развешивать, а не сваливать на покупателей свои недоработки!

Кассир громко вздохнула всем пятым размером и зычно позвала охрану:

– Вась, ты посмотри за ними, я пошла груши проверю.

Очередь тяжело вздохнула: хоть шоу и было интересным, но время дороже.

– Мам, а куда тетя пошла? Она на нас сердится? – заволновалась дочь.

– Она сердится, но не на нас. Не переживай.

– А на кого она сердится? – не унималась дочь.

– На жизнь, – вздохнула Ира.

Кассир вернулась, негодующе колыхая грудью:

– Это «Аббат»! Я их вам перевесила. Вы что, «Аббат» от «Конференции» отличить не можете?

– Я взяла груши из того ящика, на котором написано «Конференция». И взвесила их как «Конференцию». Зачем вы мне их перевешали другими грушами?

– Женщина, вы груши брать будете? Я пробиваю? – Кассир, надменно цокнув и поджав губы, обвела взглядом очередь, словно ища поддержки.

– Да, беру, но я вам устрою, совсем уже обнаглели! – визгливо ответила Ира, удивляясь сама себе.

Дальше у них случилась небольшая ненависть: кассир кидала продукты и презрительное «Женщина, успокойтесь!», а Ира, с пылающими щеками и радостно хватающей продукты дочерью, громко угрожала Роспотребнадзором и другими карательными органами.

Очередь наблюдала не дыша…

Надо было отказаться покупать эти «плоды раздора» сомнительной породы. Но Ира заплатила за все продукты, включая груши. А потом, одной рукой волоча приплясывающую дочь, а другой толкая неуправляемую телегу с тремя пакетами, пошла разбираться. Вопрос копеечный, но Иру было не остановить: все невысказанные миру обиды внезапно нашли воплощение в этих грушах.

Ира подошла к посту охранников и бросила нагруженную тележку с таким лицом, что те даже не попытались предложить ей пройти со своими пакетами куда подальше, к шкафчикам, и там оставить на хранение. Схватила пакет с грушами, нашла администратора и устроила разборки. Потрясала пакетом с грушами и, брызгая слюной, орала. Впервые в жизни, не считая грудничкового возраста, орала в общественном месте.

Покупатели оглядывались, администратор заранее извинялась, а дочь от испуга гладила Ирину ногу, пытаясь хоть как-то успокоить мать. Оказалось, что ценники действительно были перепутаны, а бдительная кассир была права, верно опознав груши. Но супермаркет дорожит репутацией, поэтому и деньги за груши Ире вернули, и груши оставили.

Но ей этого было недостаточно, и она написала гневную эмоциональную жалобу на кассира в жалобную книгу, применив такие слова, как «хамка», «грубиянка» и «непрофессионализм».

А потом, посадив притихшую дочь в машину, разрыдалась. Всхлипывая и подвывая, кое-как справилась с застежкой на ремне детского кресла, как будто специально спроектированной так, чтобы добить вконец измотанные родительские нервы.

Села за руль, выдохнула и набрала номер сестры.

– Оль, привет, – прошептала срывающимся голосом.

– Привет.

– Скажи, почему?

– Ты о чем?

– Бабушка…

Повисло молчание.

– Как ты узнала?

– Разве это важно?

– Уже нет. Иначе я представляла наш разговор, но раз уж так вышло. Я за бабушкой ухаживаю, а ты по командировкам вечно. А у меня трое детей, Оль, муж ушел.

– Я тоже развелась.

– У тебя один ребенок, Ира. У меня трое. Ты квартиру купила, ремонт делаешь. Ты такая, Ир, заработаешь еще не одну квартиру. А я, ты знаешь, всегда буду позади тебя.

– Ты могла поговорить со мной, и все.

– Прости, Ир…

Потом Ира набрала номер бригадира ремонтной бригады и, не дав ему сказать и слова, поставила ультиматум: десять дней на окончание ремонта или прощаемся. Сделанные работы будут оплачены за минусом неустойки по срокам. А это значит, что ничего они не получат.

Так никуда и не отъехав, вышла из машины, отстегнула дочь и, взяв ее за руку, снова пошла к дверям магазина.

– Мама, мы опять в магазин? Зачем?

– За хорошим настроением.

– А оно продается?

– Оно дарится.

– А кто его нам подарит?

– Мы себе сами.

Ира подошла к кассиру, очередь к этому моменту уже вся рассосалась.

– Это вам, – Ира протянула пакет с грушами. – Угощайтесь.

Кассир настороженно смотрела то на Иру, то на пакет.

– Мы пришли дарить хорошее настроение! – звонко прощебетала дочь.

Ира прошла к жалобной книге и, незаметно вырвав из нее страницу с жалобой, сложила ее в самолетик и отправила в невозможно синее летнее небо на радость дочери.

Саня, прекрати!

Александр Иванович любил пошутить, особенно над домочадцами. А домочадцы – две дочери Оля и Уля и жена Нина – посмеяться любят, но не все его шутки понимают. Что с них взять – женщины.

Любимая шутка Александра Ивановича была такая: налить в свою большую кружку горячего чая и, сделав зверское лицо, приложить кружку к голому плечу жены. Жена подыгрывала: вскрикивала, а потом они вместе смеялись.

Фокус был в том, что Александр Иванович, держа кружку, разворачивал руку так, что касался плеча жены тыльной стороной ладони, а не кружкой. Но дочери об этом не знали, а искренне верили, что маме смешно и весело, когда раскаленной кружкой к руке.

Куда уж им понять: Оле семь, Уле восемь лет, газ на плите уже включать научились, а выстраивать логические цепочки – нет.

Дело происходило в 1980-е годы, когда никаких микроволновок еще не было, а еду подогревали на плите. Вот ставят на нее дочери борщ в ковшике, чтоб всей семьей отобедать, а Нина рядом хлопочет, хлеб нарезает. И тут девочки вспомнили про замечательную папину шутку. И так им захотелось тоже маму рассмешить, чтоб она залилась своим звонким, как колокольчик, смехом.

Хихикая от предвкушения, Уля взяла ручку ковшика прихваткой, чтоб не обжечься (ковш-то горячий), и, улыбаясь, приложила его к руке матери.

Эффект был неожиданный и очень запоминающийся.