Наталья Точильникова – Царь нигилистов (страница 53)

— Никто не заслуживает казни, Иван Михайлович… Я опять что-то очень радикальное сказал?

— Не совсем. Виктор Гюго и Лев Толстой думают также.

— Неплохая компания.

— Мне кажется, вы хотели сказать «но»…

— Про Корфа? Да. Есть одно «но». В суде присяжных последнее слово предоставляют подсудимому. У нас, правда, пока нет суда присяжных, но уважаемый автор вообще не дает слова противной стороне. Они обманули солдат и призвали выходить за Константина и жену его Конституцию. А чего хотели на самом деле? Можно догадаться, что в основном конституции, а супруг ее не столь важен. Но надо домысливать. То есть книга хорошая, но односторонняя.

— Ваше Высочество, — тихо сказал Балинский. — Вы почти цитируете Герцена.

— Вы тоже его читаете?

— Да.

— Похоже, его все читают. Надо, наконец, и мне добраться. Я считал его революционером, но нельзя судить с чужих слов. Если я его цитирую, значит, он не революционер.

— У него есть радикальные высказывания.

— Изучу. Кстати, можно вам похвастаться?

— Да.

И Саша принес коробку, полностью забитую карточками с французскими словами.

— Это за четыре дня? — удивился Балинский.

— Даже меньше. Но да, я не сидел, сложа руки. Поспрашиваете?

Балинский выбрал несколько карточек и спросил слова.

Саша помнил все, правда, несколько искажая произношение. Психиатр поправил.

— Мне очень все помогают: и Гогель, и Зиновьев.

Балинский кивнул.

— Ваше высочество, мы нашли ваш «Penicillium» в «Определителе грибов».

— Значит, я правильно помню. Этот пенициллум был в моих горячечных видениях, наверное, я о нем где-то читал. А можете мне дать почитать «Определитель»?

— Он на латыни.

— Здесь есть словарь в библиотеке. Я его там видел. Справлюсь. Я, кстати, нашел в «Лексиконе» ваш лауданум. Я не помню немецкого, но слово «опиум» прочитать могу. Я сначала не понял, что это, но потом вспомнил, что я где-то о нем читал. Кажется, им кого-то травили. У него смертельная доза две-три ложки.

— «Хижина дяди Тома», — сказал Балинский.

— О! Точно читал. Правда не помню на русском или на английском.

— Есть перевод.

— Тогда, наверное, на русском. Там какая-то рабыня отравила своего ребенка, чтобы он не узнал ужасов рабства.

— Да, — кивнул Балинский. — Но доза которую вам выписали в несколько раз меньше смертельной.

— Конечно, не сомневаюсь. Но, по-моему, мне от него хуже. Галлюцинации возвращаются во сне. Мне кажется в нем нет необходимости.

— Это не опасно.

— Бывают смерти от передозировок?

— Если не следовать предписаниям врача.

— Иван Михайлович, вы мне запретили брать в руки оружие и выписали мне смертельный яд, бутылочка с которым круглосуточно стоит рядом с моей кроватью. Вам не кажется это нелогичным?

— Вы сгущаете краски.

— Возможно. Но Гогеля я, на всякий случай, предупредил, у него жена принимает. Я где-то читал, что больные, которым выписывают это лекарство, склонны самостоятельно увеличивать дозу. Мне кажется, мне стоит и государя предупредить…

После визита Балинского Саша написал письмо аптекарю об изменении рецептуры шампуня. Точнее под его диктовку написал Гогель.

Потом занимался французским, после обеда сидел в библиотеке Коттеджа.

А вечером на его столике не обнаружилось лауданума.

Ну, что? Кажется, первая победа?

Саша решил не нарываться на еще три дня изоляции, и во вторник наступила свобода.

Ну, относительная. Гогель с Зиновьевым никуда не делись, подняли его в семь утра, зато повели купаться в Финском заливе. Вместе с Никсой и Володей.

На пляже был сероватый песок и мелкие камушки. А у самого берега стоял объект, похожий на дачную баню. Горизонтальная вагонка, окно с занавесочками, белая лесенка с тонкими балясинками, навес, украшенный коваными завитушками и все это — на здоровых тележных колесах. А со стороны моря запряжена лошадь.

— Что это? — тихо спросил Саша Никсу.

— Купальный фургон, — усмехнулся брат. — В будущем таких нет?

— Таких нет… Раздевалка? — предположил Саша.

— И это тоже.

В «фургоне» имелся, понятно, ковер, зеркала и склад полотенец.

Больше всего Сашу поразило наличие плавок вполне откровенного покроя. Нет, не совсем уж европейско-русского минималистского стиля, но куда короче принятых в 21-м веке в США купальных шорт до колен.

Правда, материал: обычный трикотаж.

Резко захотелось изобрести синтетические ткани, но идея казалась малореалистичной.

Купальная повозка скрипнула и поехала в воду. В нескольких метрах от берега развернулась на 180 градусов, так что лесенка теперь вела в море.

Вода была градусов 18–20, что после Болгарии будущего казалось несколько сомнительным. Вообще, в такую воду хочется лезть лет в 13–15, а потом уже не очень.

Но молодой организм явно не имел ничего против.

— Я до болезни умел плавать? — спросил Саша старшего брата.

— Да, ответил Никса. Но не особенно хорошо.

И Саша решительно окунулся в этот холод и поплыл от берега.

Небо было ясное с небольшими пушистыми облачками, волнение отсутствовало, и море скрупулезно отражало небо во всех подробностях.

Гогель влез в воду вместе с мальчишками, а Зиновьев остался на пляже.

— А что там на другом берегу залива? — поинтересовался Саша.

— Россия, — хмыкнул Никса.

— Даже не интересно. А то можно было бы доплыть.

Дно медленно уходило вниз, так что, когда стоять стало невозможно, берег был прямо скажем далеко. Когда Саша обернулся, он заметил, что Володька увязался за ними, а Гогель здорово отстал.

Ситуация эта Саше не вполне понравилась.

— Володя хорошо плавает? — спросил он Никсу.

— Так себе, — припечатал брат. — Но там Гогель.