Наталья Точильникова – Царь нигилистов 7 (страница 62)
Внутри действительно был его портрет в обрамлении мелких бриллиантов, но написанный года два назад, очевидно, до болезни. Узнать было можно. Поднапрягшись.
Штраус занимал несколько комнат на втором этаже вокзала, прямо над сценой. Туда уже выстроилась очередь дам с корзинами цветов.
Саша хотел было скромненько пристроиться в хвост, но Гогель решительно зашагал наверх. Дамы расступались и приседали в реверансах.
Открыл слуга.
Гостиная Штрауса была полностью заставлена цветами и благоухала розами. Сам хозяин встал навстречу. Колоритный пианист тоже был здесь и поднялся вслед за ним.
Саша преподнёс коробочку и пожал руку музыканту.
— Герр Штраус, спасибо вам огромное за сегодняшний концерт! Это было великолепно!
Австриец поблагодарил.
— Я говорил с отцом и о доме в Павловске и о дворянстве, — сказал Саша. — Здесь, конечно, удобно, но семейному человеку, мне кажется, нужен дом. Не мешают сочинению музыки паровозные гудки?
Маэстро улыбнулся и пожал плечами.
— Нет, Ваше Императорское Высочество! Мелодии льются из меня, как вода из крана. Несмотря ни на что.
— Отлично! По поводу остального. Папа́ пока не дал согласия, но и не отказал. Так что надежда есть. Представите вашего коллегу?
— Это Антон Рубинштейн, — сказал Штраус.
Помирились, значит? А то, вроде, Смирнитскую не поделили?
— Боже мой! — воскликнул Саша. — Сам Рубинштейн играл сегодня маленькую багатель Бетховена, которую я уже второй год тут пропагандирую!
И протянул руку Рубинштейну.
Великий пианист руку пожал, погрузив её в свою широкую лапу с короткими пальцами, такую нехарактерную для фортепьянного виртуоза, но кажется несколько смешался и посмотрел куда-то в сторону. Саша проследил за его взглядом. Там на стене висела афиша сегодняшнего концерта.
Она была черной-белой. В верхней части — арфа, увитая розами. Под ней надпись: «Царскосельская железная дорога». Ниже: «Павловский воксалъ». Ещё ниже — маленький чёрный паровозик с дымом из трубы и вагончиками. Потом крупно: «Оркестр господина капельмейстера Ивана Страуса». «Партия фортепьяно: Антон Рубинштейн». «Полная газовая иллюминация».
И, наконец: «Программа».
Любезнейшие читатели!
Это была последняя плановая прода.
За мной ещё четыре бонусных: за 100 наград, 150 наград, 300 и 400 лайков.
До пятой бонусной проды осталось 4 награды.
Бонусные проды будут выкладываться по тому же расписанию, что и плановые. Или немного быстрее.
Первая бонусная прода в понедельник 23.02.2026 в 2:15.
Глава 26
Программа Первого отделения начиналась с записи:
'Великий князь Александр Александрович.
«Ищу тебя», романс из «Повести о принцессе Милисенте»'.
Ну, ладно! Саша всё равно не помнил автора, к тому же до фильма «31 июня» всё равно никто не доживёт.
Второе отделение открывала фраза:
'Великий князь Александр Александрович.
«В одних садах цветёт миндаль…», романс на стихи Михаила Щербакова'.
Спасибо хоть за Щербакова. Надо дядю Костю с «Морским сборником» благодарить, ибо упомянули имя автора.
— Музыка тоже Щербакова, — заметил Саша. — Я только иногда исполняю под гитару.
— Хорошо, — кивнул «Иван Страус», — но в следующий раз.
— В этот раз, конечно, проехали, — согласился Саша.
А вот программа последнего третьего отделения оканчивалась так: «Великий князь Александр Александрович. „К Элизе“. Багатель в стиле Бетховена».
— Герр Штраус! — вздохнул Саша. — «К Элизе» — это действительно Бетховен. Просто пьеса не публиковалась при его жизни и потому мало известна. Но ведь опубликуют в конце концов, и я окажусь в неудобном положении. Давайте вы мне будете на согласование афиши высылать, если включаете в программу что-то из приписываемых мне вещей. Я ненавижу цензуру, но это вопрос авторского права, а не свободы слова.
— Приносим извинения, Ваше Императорское Высочество! — поклонился австриец. — Афишу составлял мой друг и издатель Август Лейброк, и у него даже сомнений не было в вашем авторстве. Все считают, что багатель ваша. В следующий раз исправим.
Когда великий князь ушёл, Иоганн Штраус открыл деревянную, инкрустированную эмалью, шкатулку и опустил туда его портрет рядом с бриллиантом от императрицы Александры Фёдоровны и сапфиром от великой княгини Александры Иосифовны.
А также скромными золотыми часами от австрийского кайзера.
С русской императрицей Штраус познакомился десять лет назад в Варшаве. «Ваши вальсы восхитительны», — сказала она и предрекла ему большое будущее. И подарила этот бриллиант. А он посвятил ей «Варшавскую польку».
Вальсы великой княгини он играл здесь, в Павловске, а потом посвятил ей «Александра-вальс».
И подумал, что Александру Александровичу тоже надо бы что-нибудь посвятить. Тем более, что так получилось.
Антон Григорьевич Рубинштейн с усмешкой наблюдал за коллегой. Он был тоже мог заполнить подобную шкатулку подарками от императора Николая Павловича, великой княгини Елены Павловны и европейских венценосных особ. Но всё приходилось относить в ломбард, где оно и пропадало, ибо выкупать было не на что.
Пятого июля, во вторник, с фельдъегерем прибыли письма из Либавы. В том числе от Никсы.
'Милый Саша! — писал Николай. — Уже неделю я здесь.
Генерал-губернатор Прибалтийского края князь Суворов устроил нам торжественный приём с почётным конвоем и триумфальной аркой с надписью: «Willkommen!»'.
«„Willkommen!“ — это „добро пожаловать“ по-немецки, — подумал Саша. — Но ведь Либава — это Лиепая. Латвия. А официальный язык — немецкий. О латышском ещё не слышал никто?»
«После обеда у Суворова нас пригласили на народный праздник в „Павильоне“, — продолжал Никса, — так они называют общественный сад. Там перед нами прошло факельное шествие, а местный любительский хор исполнил несколько музыкальных пьес, в том числе посвящённую нам кантату».
То есть Никсе, Алёшке и Николе. Понятно.
«Потом они пели гимн по-немецки и кричали 'ура».
Мне проехались с князем Суворовым в открытой коляске по ярко освещённым улицам. Все дома были украшены цветами и флагами.
В общем, нас встречали очень хорошо.
Я помню, как ты советовал не слишком верить проявлениям народной любви, но они кажутся искренними, так что трудно не обольщаться.
По пути в Либаву мы останавливались на один день в Ревеле, съехали на берег, посетили православный собор и лютеранскую церковь, гуляли по городу, потом поехали в Екатериненталь, где заходили во дворец и смотрели домик Петра Великого.
Он совсем маленький, в один этаж и четыре окна по фасаду. Под красной черепичной крышей. И внутри — скромные интерьеры и низкие полотки.
А в стене дворца сохранились три кирпича, собственноручно заложенные Петром Великим, когда стены стали покрывать штукатуркой, их оставили неоштукатуренными, и до сих пор так'.
Саша никогда не был в Таллине и плохо представлял, что за «Екатериненталь». По контексту было понятно, что какая-то царская резиденция.
'Теперь мы на море, — продолжал Николай. — Купаюсь дважды в день, утром и вечером, повторяю зимние и весенние лекции, занимаюсь Законом Божиим с протоиереем Рождественским, историей с Гриммом и математикой с Эвальдом. Французским меня мучает Рихтер.
А после занятий читаю вслух лекции Буслаева, подражая ему безбожно.
Вышел бы из меня петербургский профессор?
После вечернего купания мы собираемся на берегу, садимся на скамейки, и кто-нибудь читает вслух.
Потом беседуем, потом спорим, иногда до хрипоты.