Наталья Точильникова – Царь нигилистов 4 (страница 57)

— Нет, — сказал Саша. — Не на улицу. Проблема в том, что я сравниваю ни с тем, что у других, а с тем, что должно быть. Мне очень просто представить себя на месте другого. И я вижу себя в вашей казарме, на ваших нарах, как я, придя после тяжелой смены, ложусь на место, пропитанное потом того, кто только что ушёл в цех. И у меня мурашки по коже.

— Но вы никогда здесь не окажетесь!

— Это чистая случайность, — поморщился Саша. — Я вам обещал попросить за вашу старообрядческую свободу, и обещание сдержу. Но за отмену ваших жутких шестичасовых смен я тоже буду просить.

— Но тяжело сразу отработать двенадцать часов без перерыва, — заметил Гучков. — Люди устают.

— Ещё бы! — хмыкнул Саша. — Поэтому я буду продавливать десятичасовый рабочий день, а лучше восьми.

— Восьмичасовой! — возмутился Гучков. — Так мы точно разоримся!

— Вы так думаете? — спросил Саша. — У вас люди на рабочих местах-то не засыпают с вашей шестичасовой системой?

— Бывает, — признался Ефим Федорович.

— Рядом с механическими станками, работающими от паровых машин? Рядом с огромными шестернями и колесами. Ефим Федорович, травматизма много? Рук и ног оторванных?

Гучков опустил глаза и промолчал.

— Вы попробуйте в каком-нибудь одном цеху, — предложил Саша. — И посмотрите, насколько у вас упадет производительность труда от восьмичасовой работы. И упадет ли вообще. А рабочие тогда не будут привязаны к вашей казарме и смогут снимать комнаты в городе.

— Там цены до ходят до 3–5 рублей в месяц, — сказал Гучков. — А у меня рубль тридцать.

— Они за это ещё и платят? — хмыкнул Саша.

— Александр Александрович! — вмешался Гогель. — Я понимаю, что это из-за вашего доброго сердца. Но восьмичасовой рабочий день! Это же социализм!

— Социализм — это отобрать фабрику у Ефима Федоровича и отдать её рабочим, — возразил Саша.

— Разворуют всё! — сказал Гучков.

— Весьма вероятно, — согласился Саша. — Поэтому я и не предлагаю таких радикальных решений. Дать небольшие паи хотя бы инженерам и мастерам, чтобы они имели право на часть прибыли, возможно, неплохая идея. Но добровольно, конечно. Никакого принуждения. А восьмичасовой рабочий день — это из концепции социального государства, которую я уже год проповедую. И никакого отношения к социализму не имеет, как и к моему горячему сердцу. Одна холодная логика.

Гогель усмехнулся.

— Лукавите, Александр Александрович.

— Ни в коей мере. Смотрите, у нас есть класс людей, у которых нет даже белья на нарах. Да и нары они делят с товарищами. Людей, которые работают от зари до зари. Которым нечего терять, кроме этой ужасной жизни. Да, пролетариат, это называется. И они пойдут за любым, неважно авантюристом или обладателем доброго сердца, который посулит им избавление. Я о том, что это источник социальной напряженности.

— Государь Николай Павлович пытался ограничить промышленность, — заметил Гогель.

— Хорошо понимаю опасения дедушки, — сказал Саша. — Только это не метод, как мы видели по итогам Крымской войны. Промышленность надо развивать. Хотя бы для самосохранения страны.

— Зачем? — спросил Гогель. — Россия — страна земледельческая.

— Это она сейчас земледельческая, — возразил Саша. — Но это ненадолго. Есть сельскохозяйственные машины на паровой тяге, хотя у нас они мало используются. Но все изменится в течение нескольких десятилетий, и в сельском хозяйстве не нужно будет столько рабочих рук. Куда вы денете миллионы безработных, Григорий Федорович?

— Это не мне решать.

— Конечно, не ваша забота. Это Никсы забота. А может уже и папа́. И моя, потому что я не смогу от этого дистанцироваться и наблюдать за пожаром, как Наполеон в Москве. Я не хочу, чтобы сгорел мой город. А он сгорит при подобном легкомыслии. Ефим Федорович, вы как относитесь к революции?

— Плохо, — быстро ответил Гучков.

— Я и не ожидал другого ответа, — усмехнулся Саша. — Так вот, не думайте, что вы получите по итогам свободу вероисповедания и равные права с дворянством. Получите, конечно, но ненадолго, потому что русская революция на этом не остановится. И вы потеряете все, как и мы с Гогелем в качестве представителей класса паразитической аристократии. Мы все потеряем всё: положение в обществе, имущество и, главное, родину. А то и жизнь. И свою, и детей, и внуков.

— Вы сгущаете краски, — осторожно заметил Гогель. — У нас же не Париж. Все совершенно спокойно.

— Я просто чувствую запах гари от будущего пожара, — сказал Саша. — А вы — нет. И поэтому я кажусь вам сумасшедшим.

— Нет, что вы! — горячо возразил Гогель.

А Гучков энергично помотал головой.

— Любит, конечно, поспать Русь-матушка, — продолжил мысль Саша, — но, если уж проснётся, мало не покажется никому.

И перевел взгляд на Гучкова.

— Помните, вчера мы с вами проезжали мимо Благородного собрания?

— Да, — кивнул Ефим Федорович, — конечно.

— И вспоминали речь моего отца, — продолжил Саша. — Про то, что освободить крестьян лучше сверху, чем снизу?

— Помню, — согласился Гучков.

— Так вот, улучшить жизнь рабочих тоже лучше сверху, чем снизу. Это другой аспект той же проблемы. Сейчас она не кажется серьезной, просто потому что мало промышленности — мало пролетариата. Но пройдет время, и проблемы крестьянства покажутся ерундой по сравнению с рабочим вопросом.

— Итак, что можно сделать прямо сейчас, — продолжил Саша. — Во-первых, хотя бы разделить спальни на мужские, женские и для семейных.

Он поморщился при воспоминании о гендерно-нейтральной казарме.

— А то у вас же все вповалку: мужики, бабы, молодые парни и взрослые девушки.

— Хорошо, — обреченно согласился Гучков. — Это возможно.

— Во-вторых, надо дать рабочим матрасы, одеяла, подушки и постельное бельё. Не думаю, что это сумасшедшие деньги.

— Да они не знают, как этим пользоваться! — воскликнул хозяин. — Все испортят! Бельё будет из белого станет черным! А что не замызгают — разорвут на портянки.

Ну, да! Если нет белья в тюремной камере, оправдания те же: разорвут всё заключенные!

— Ефим Федорович, а ваш дед крепостной крестьянин тоже не умел пользоваться бельем? — поинтересовался Саша.

— Отец, — поправил Гучков.

— Там более. Как же быстро люди склонны забывать о своих корнях! Так научился почетный гражданин Федор Гучков пользоваться постельным бельём хотя бы к концу жизни?

Ефим Федорович промолчал.

— Вот и они научатся, — ответил за него Саша.

— Мы посчитаем, — пообещал мануфактур-советник.

— Посчитайте, — согласился Саша. — А в Москву я ещё не раз вернусь. Обещаю. Мне нравится этот город. Он как-то теплее Питера.

— Будем рады, Ваше Высочество, — заученно пообещал Гучков.

— Это не всё, — сказал Саша. — В-третьих, казарму надо расселять и разгораживать на отдельные комнаты. И не только для семейных, но и для одиноких. Человеку нужно личное пространство. По себе знаю. Чтобы у каждого был ключ, и никто не опасался, что его ограбят, если он снимет на ночь сапоги. И никаких переходящих спальных мест!

— Но тогда половина рабочих останется без жилья, — заметил Гучков.

— Аренду в городе просубсидируете.

Гучков вздохнул.

— И перейдете к десятичасовым сменам с перерывом на обед, — продолжил Саша. — На первое время. Чтобы закон о восьмичасовом рабочем дне не застал вас врасплох. А я его продавлю!

Самое интересное, что Гогель слушал это все и не вмешивался.

— И это только начало, — сказал Саша. — Для рабочих нужно строить нормальное жильё с отдельными квартирами. Пусть маленькими. Пусть сначала для рабочей аристократии. Но жильё должно стать их собственностью.

— Собственностью! — поразился Гучков. — Даже генералы снимают.

— Именно, — сказал Саша. — Чтобы у нас были не пролетарии, а собственники недвижимости, которым есть что терять. Это не такая уж фантастика, Ефим Федорович. Берёте посильный первоначальный взнос, а потом — рассрочка лет на двадцать. Можно под процент. Скажем, 5–6 годовых. Может, ещё заработаете. Посчитайте. Мне самому интересно, насколько этот проект осуществим на данном этапе экономического развития.

Гучков задумался и наконец медленно кивнул.

— И не думайте, что моя единственная цель вас разорить, — улыбнулся Саша. — Я вообще этой цели не преследую.