Наталья Точильникова – Царь нигилистов — 3 (страница 52)

Свечу он задул, язычок дыма поднялся над ней, унеся к потолку медовый запах и пару искр.

В окнах противоположного корпуса дворца горел свет, и ходили тени. Была слышна приглушенная музыка. Вечер пятницы. Боже! Куда делось время? Что там прием, ужин? Бал? Туда выходят окна парадных залов: Александровского, Гренадерского, Гербового, Петровского и Фельдмаршальского.

И неизвестно, что мучительнее: издалека наблюдать за отблесками чужого веселья или чтобы тебе белой краской закрасили стекло.

Утро прошло как обычно, за попытками освоить французский язык пророков.

Зато около полудня он услышал, как в коридоре встают.

Дверь камеры открылась, и в нее шагнул Зиновьев. Окинул взглядом помещение.

Казалось безучастно.

— Александр Александрович, вас требует к себе государь! — объявил он.

Саше остро захотелось забрать конституцию из-под матраса, но под взором Зиновьева, было не с руки.

Поднялись под Ея Императорского Величества собственной лестнице и пошли темным коридором в кабинет папа́.

В высокие окна бил яркий свет зимнего дня. И шпиль Адмиралтейства сиял на солнце. Остро захотелось туда, чтобы над головой синело бездонное небо, морозный воздух обжигал легкие и скрипел под ногами снег.

Царь сидел в кресле у письменного стола в своей обычной позе: нога на ногу. В серебряной пепельнице дымилась сигара.

— Ты до сих не знаешь за собой никакой вины? — спросил царь по-французски.

Бли-ин! По этикету отвечать надо было на том же языке.

Саша вспомнил, что Николай Павлович кричал на декабриста Муравьева, когда тот, забывшись, сказал ему «Sire» на привычном французском: «Когда ваш государь говорит с вами по-русски, вы не должны сметь говорить на другом языке». Воспоминания декабристов, которые Саша читал примерно в Перестройку, начали всплывать в памяти на гауптвахте, когда он стал примерять на себя их судьбу.

— Я рад, что мои письма доходят, Sire, — с некоторым трудом подбирая слова и отчаянно стесняясь произношения, ответил Саша.

— Не надо «Sire», Саша, — Папа́.

Саша не нашелся, что правильно сказать на это на языке Сен-Жюста, и просто кивнул.

— По крайней на французском у тебя хуже получается острить, — заметил государь.

— Я исправлюсь, — сказал Саша.

— Ненамного хуже, — констатировал государь. — Саша, я бы не хотел, чтобы ты распространял свою конституцию, она сейчас не ко времени.

Саша тормозил, но не радикально.

— В России все сначала не ко времени, а потом уже слишком поздно, — заметил он.

— Делаешь успехи во французском.

— Я и не собирался ее распространять, — старательно выговорил он на языке Фуше и Талейрана.

Честно говоря, это было не совсем правдой.

— Ее нашли в моих черновиках, — добавил он.

— Тем не менее.

— Хорошо, обещаю.

— С тобой надо говорить по-французски, — заметил царь, — ты просто шелковый.

— Язык плохо знаю.

Император рассмеялся.

— Ладно, бери стул, садись.

Саша взял от окна гамбсовский стул с деревянной спинкой и зеленым сиденьем и поставил на место, указанное императором. Напротив — мраморный бюст Жуковского, впереди — книги и фигуры солдат на шкафах за белыми колоннами.

Такая диспозиция понравилась Саше гораздо больше, по крайней мере, не через стол.

— Я прощен? — спросил он.

Глава 21

— Да. Только никаких «запрещенных шедевров».

Саша вздохнул.

— Мне больше не надо на гауптвахту?

— Нет.

— Могу я взять оттуда словарь?

— Конечно.

— Папа́, а можно мне вернуть мой дневник? — спросил Саша.

И тут же пожалел об этом.

— А почему ты так интересуешься родом Перовских? — задумчиво проговорил царь.

Саша подумал, что побледнел. Слава Богу, папа́ посадил его спиной к окну.

— Я стараюсь собирать максимум информации обо всех, с кем встречаюсь. Когда мы с Никсой шли к графу Толстому Алексею Константиновичу, я узнал, что он в родстве с Перовскими, так что решил выяснить, кто они.

— Саша, почему не Толстые?

— Потому что о Толстых я что-то знаю, а о Перовских вообще ничего.

— Ты что-то не договариваешь.

— Хорошо. Я слышал эту фамилию во сне, когда болел. Ну, ты же не любишь, когда я об этом вспоминаю!

— И что ты о них слышал?

— Просто имя.

— Твой журнал пока у меня, я собирался его тебе вернуть, — сказал царь. — Но, видимо, поторопился.

Он открыл ящик письменного стола и извлек оттуда Сашин дневник.

Открыл, видимо, на записи о Перовских. Перечитал.

Саша точно помнил, что нарисовал только родословное древо с примечаниями. Софья Львовна есть, но в числе прочих. Ему совсем не хотелось портить девчонке жизнь раньше времени. Все еще десять раз может измениться. Он даже не был уверен, что это та самая Перовская.

— Ну, хорошо, бери! — сказал царь.

И протянул дневник.

Обнял на прощание, и это было прямо очень в кайф.

Саша шел на гауптвахту, и даже темный коридор казался светлее, Малый Фельдмаршальский зал был и вовсе залит солнцем, Ея Императорского Величества лестница не хуже парадной Иорданской, а форма лейб-гвардии Конного полка — просто великолепной, хотя от ее вытянувшихся по струнке обладателей почему-то хотелось держаться подальше.

В караульной гренадеры играли в карты. При появлении Саши колода была немедленно собрана и куда-то исчезла. Солдаты начали подниматься на ноги.

— Сидите! — сказал он, не понимая, как правильно обращаться. — Я хочу только взять мой словарь.

Пожилой гренадер Илья Терентьевич усмехнулся в усы.